Не то было бы въ республикѣ Бейля. Мабли доказываетъ, согласно съ распространившимся въ XVIII вѣкѣ убѣжденіемъ, что строгость и жестокость наказаній не могутъ удержать людей на пути преступленій: "какъ скоро человѣкъ лишенъ нравственности, ему не нужно особеннаго мужества, чтобы смотрѣть на казни такъ же равнодушно, какъ на мучительные припадки тѣхъ болѣзней, отъ которыхъ умираютъ люди".

Въ новой республикѣ, говоритъ Мабли, не мало найдется негодяевъ, крѣпкихъ тѣломъ и способныхъ усвоить себѣ философское размышленіе, что погибнуть отъ руки палача не есть уже такая страшная бѣда. Они будутъ подзадоривать себя къ преступленію и утѣшать себя мыслью, что если такой конецъ будетъ и мучителенъ, то, по крайней мѣрѣ, онъ будетъ коротокъ.

И если бы даже съ помощью висѣлицы и тяжкихъ казней республикѣ Бейля удалось предотвратить крупныя преступленія, она никогда не будетъ въ состояніи внушить людямъ ту честность нравовъ, которая дѣлаетъ ихъ совѣстливыми и разборчивыми въ ихъ тайныхъ помыслахъ. Можно преслѣдовать какими угодно карами то расположеніе людей къ несправедливости, къ казнямъ и къ мошенничеству, къ злобѣ и мести, противъ котораго законодатели не назначали до сихъ поръ никакихъ наказаній, сила законовъ будетъ легко обойдена.

Впрочемъ, республика атеистовъ,-- заключаетъ Мабли,-- химера, придуманная философами, "которые все знаютъ, кромѣ людей, среди которыхъ живутъ". Пусть устроится такая община, и если граждане ея, надоѣвъ другъ другу, не разбѣгутся или не истребятъ другъ друга, то, не дальше четвертаго поколѣнія, они отступятся отъ своихъ заблужденій. Нѣсколько атеистовъ, разбросанныхъ по большимъ городамъ Европы, еще могутъ безъ особаго усилія оставаться вѣрными своей доктринѣ. Ихъ тщеславіе удовлетворено; они надѣются обратить на себя вниманіе смѣлостью своихъ убѣжденій, они думаютъ, что глупцы ихъ считаютъ геніями, и такъ какъ они живутъ въ государствахъ, гдѣ господствуетъ религія, то ихъ ученіе имъ кажется очень удобнымъ; они не испытываютъ того безпокойства, которое внушили бы имъ сограждане, лишенные религіозныхъ и нравственныхъ принциповъ. Но въ республикѣ Бейля атеизмъ, конечно, не будетъ вмѣняться въ заслугу, и всякій изъ ея гражданъ будетъ опасаться своихъ товарищей, какъ дурныхъ людей; такое положеніе дѣла, наконецъ, всѣмъ надоѣстъ. Столько разъ провозглашавшіе, что суевѣріе причина всего зла, атеисты поневолѣ раскроютъ глаза, увидятъ свое заблужденіе и начнутъ жалѣть о предразсудкахъ своихъ сосѣдей. Они станутъ смотрѣть съ меньшимъ презрѣніемъ на ученіе, благопріятное общественному порядку, и соединяющее людей во имя нравственности,-- на ученіе, которое одно только способно утѣшать людей въ несчастіяхъ, какимъ подвергаетъ ихъ судьба. Сначала атеисты станутъ внушать дѣтямъ менѣе рѣзкіе принципы. Отъ атеизма они перейдутъ къ деизму. Какой-нибудь энтузіастъ распространитъ тѣ басни, которыя такъ льстятъ нашей склонности къ чудесному, и, наконецъ, магистраты -- въ виду болѣе легкаго исполненія своихъ обязанностей или ради того, чтобы при помощи легковѣрности народа пріобрѣсти большее могущество -- начнутъ благопріятствовать развитію религіи -- республика атеистовъ кончитъ тѣмъ, что будетъ имѣть свои догматы, свое духовенство и свои религіозные обряды {Lég., LIV, ch. 2.}.

Конечно, можно было бы болѣе согласно съ природой человѣка и съ значеніемъ религіи мотивировать зарожденіе религіознаго принципа среди атеистическаго государства, но самая мысль, что религія вытекаетъ изъ потребности нравственной природы человѣка, дѣлаетъ честь современнику энциклопедистовъ и ученаго Волнея. Въ этой полемикѣ Мабли противъ философовъ, "знающихъ все, кромѣ людей", ясно отражается антагонизмъ, который впослѣдствіи неминуемо долженъ былъ обнаружиться среди торжествующаго якобинства и вселить въ немъ глубокій раздоръ. Въ виду этого факта, особенно интересно, что Мабли не ограничивается полемикой противъ атеистовъ, но выступаетъ такимъ же рѣшительнымъ противникомъ отвлеченнаго теизма или, какъ онъ выражается, метафизической религіи. Во имя нравственныхъ потребностей человѣческаго общества, Мабли также рѣзко осуждаетъ "философовъ, менѣе предпріимчивыхъ противъ Бога и уважающихъ его на его. престолѣ, но не допускающихъ, чтобы онъ могъ унизиться до заботъ о человѣкѣ". Эти философы должны быть, по его мнѣнію, причислены законодателемъ къ одному разряду съ матеріалистами. Различіе между ихъ убѣжденіями не существенно для общества, такъ какъ они одинаково разрушаютъ всякую связь между Богомъ и людьми, Какъ скоро люди не признаютъ Бога своимъ верховнымъ судьей, не все ли равно, какъ бы они ни думали о свойствахъ божества,-- о душѣ, о свободѣ, о разумѣ и страстяхъ, объ обязанностяхъ, добродѣтеляхъ и порокахъ людей, такъ какъ, по ихъ убѣжденію, одна и та же судьба ожидаетъ какъ добрыхъ, такъ и злыхъ? Поэтому какъ атеизмъ, такъ и теизмъ въ глазахъ Мабли хуже всякой самой суевѣрной религіи, и Мабли облекаетъ эту мысль въ характерное выраженіе, что Господь будетъ болѣе снисходителенъ къ ученію муфтіевъ и браминовъ, чѣмъ къ теоріи Эпикура и Спинозы. Нерасположеніе Мабли къ деистамъ основано, кромѣ того, на его глубокомъ убѣжденіи въ необходимости общественнаго богослуженія. Религія, по его мнѣнію, можетъ только при двухъ условіяхъ удовлетворить своей соціальной роли: она должна внушать человѣку высокія и духовныя идеи и, вмѣстѣ съ тѣмъ, сопровождаться общественными обрядами; если соціальная политика упускаетъ изъ вида одно изъ этихъ условій, она заблуждается. Метафизическая религія, какую признаютъ деисты, отрывая душу человѣка отъ чувственнаго міра и возвышая его помыслами о Богѣ, могла бы, съ этой стороны, служить ручательствомъ за честность гражданина, ее исповѣдующаго, но она не соотвѣтствуетъ природѣ людей, такъ какъ эта природа состоитъ изъ взаимнодѣйствія двухъ элементовъ, духовнаго и физическаго, а чисто отвлеченная религіи удовлетворяетъ потребности только одного изъ нихъ. "А потому религія деистовъ,-- говоритъ Мабли,-- можетъ быть, дастъ обществу нѣсколько мудрецовъ, но несомнѣнно, что если не будетъ существовать въ государствѣ общественнаго, періодическаго и одинаковаго для всѣхъ культа для того, чтобы напоминать толпѣ о представленіи справедливаго, благодѣтельнаго Бога, управляющаго міромъ, то всякое религіозное чувство понемногу испарится или исказится самымъ уродливымъ образомъ. Даже въ томъ случаѣ, если бы человѣческое общество не уклонилось отъ цѣлей природы, то и тогда общественное богослуженіе было бы необходимо для упроченія его благоденствія". "Но мы,-- восклицаетъ Мабли,-- удрученные бременемъ дѣлъ, которыя мы сами имѣли глупость сочинить для себя; мы, опьяненные нашими увлеченіями или, вѣрнѣе, страстями; руководимые или, точнѣе, порабощенные такими неразборчивыми и необузданными страстями, какъ корысть и честолюбіе,-- въ то самое время, когда земля покрыта безчисленной массой людей, осужденныхъ добывать въ нотѣ лица насущный хлѣбъ,-- неужели мы созданы для того, чтобы только въ метафизическомъ созерцаніи устремлять къ небу наши взоры?".

-----

Переходя къ разсмотрѣнію основныхъ добродѣтелей, вытекающихъ изъ умѣренности, трудолюбія, любви къ славѣ и благочестія, Мабли касается патріотизма. Въ виду преобладающей роли патріотизма въ событіяхъ революціи, особенно среди тѣхъ якобинцевъ, которые были послѣдователями Руссо и Мабли,-- достойно вниманія, что это чувство не включено послѣднимъ въ число семи главныхъ добродѣтелей, необходимыхъ для общественнаго благоденствія. Въ Бесѣдахъ Фокіона Мабли противопоставляетъ другъ другу два взгляда на патріотизмъ. Для однихъ, говоритъ онъ, патріотизмъ есть душа всѣхъ гражданскихъ добродѣтелей -- и часто замѣняетъ ихъ всѣхъ. По ихъ мнѣнію, онъ порождаетъ самъ по себѣ умѣренность; онъ заставляетъ съ мужествомъ переносить самыя тяжкіе труды и презирать всякую опасность, поэтому онъ долженъ быть главною цѣлью политики. Съ этимъ взглядомъ не хочетъ согласиться Мабли: гдѣ нѣтъ умѣренности, трудолюбія и другихъ соціальныхъ добродѣтелей, тамъ, по его мнѣнію, не можетъ быть и патріотизма, гдѣ же эти добродѣтели процвѣтаютъ, тамъ онъ зарождается самъ собой и безъ всякой чужой помощи даетъ обильные плоды. Тамъ же, гдѣ стараются привить патріотизмъ къ гражданамъ, не обладающимъ названными добродѣтелями, онъ не произведетъ воображаемыхъ чудесъ; если онъ случайно возгорится въ душѣ гражданъ, преданныхъ удовольствіямъ, лѣнивыхъ и равнодушныхъ къ славѣ, это будетъ только преходящимъ увлеченіемъ, на которое не благоразумно разсчитывать.

Мало того, по мнѣнію Мабли, патріотизмъ принадлежитъ къ числу тѣхъ добродѣтелей, которыя могутъ превратиться въ пороки, если не управляются другой, высшей добродѣтелью. Такъ, напр., бережливость, великодушіе и сострадательность должны быть подчинены справедливости; мы должны жалѣть о виновныхъ и о несчастныхъ, но безъ слабости, чтобы не приносить имъ въ жертву законовъ и общества. Подобно этому, патріотизмъ долженъ быть подчиненъ болѣе высокой добродѣтели -- любви къ человѣчеству. До сихъ поръ законодатели слѣдовали ложному пути; они были болѣе заняты заботой внушать и усиливать патріотизмъ, чѣмъ познавать предѣлы, которые ему ставитъ разумъ,-- вслѣдствіе этого патріотизмъ былъ только слѣпымъ и несправедливымъ увлеченіемъ, отъ котораго происходитъ значительная часть бѣдствій, удручающихъ человѣчество. Мабли ищетъ причины этого явленія въ грубости первобытнаго человѣка, который, съ трудомъ понявъ, наконецъ, необходимость общественной жизни, сталъ въ каждомъ другомъ обществѣ видѣть враговъ своего собственнаго. Но съ тѣхъ поръ, какъ философія раскрыла заблужденіе нашихъ страстей, это должно измѣниться. Развѣ существуетъ что-либо болѣе противоположное тому общественному благоденствію, котораго мы доискиваемся, какъ ненависть, зависть и соперничество, раздѣляющія народы? Если природа повелѣла людямъ любить другъ друга, то можетъ ли считаться мудрой политика, побуждающая гражданъ искать счастія своего государства въ несчастій сосѣдей? "Уничтожимъ,-- восклицаетъ поэтому Мабли,-- эти границы, которыя раздѣляютъ народы; съ исчезновеніемъ ихъ, мой разумъ расширится, мой духъ возвысится, все мое существо выростетъ и усовершенствуется. Если мнѣ пріятно видѣть, что мои сограждане заботятся о моей безопасности, насколько болѣе умилительна мысль, что весь міръ долженъ содѣйствовать моему благоденствію!" Изъ приведенныхъ здѣсь словъ видно, что Мабли, несмотря на свою склонность къ античнымъ образцамъ и идеямъ, въ вопросѣ о патріотизмѣ слѣдовалъ космополитическимъ тенденціямъ, которыми была такъ сильно проникнута философія XVIII вѣка.

Извѣстно, однако, что эти тенденціи не пустили глубокихъ корней во французскомъ обществѣ: какъ религіозный вопросъ, такъ и дійема между патріотическимъ и обще-человѣческимъ направленіемъ революціи рано внесла раздоръ среди ея приверженцевъ; немногіе изъ нихъ оставались вѣрны космополитическимъ принципамъ философіи; большинство же стало смотрѣть на революцію, какъ на средство обезпечить господство Франціи надъ другими народами. Вслѣдствіе этого французская революція начала скоро утрачивать свой первоначальный космополитическій характеръ и облекаться въ національныя формы, а потому, сначала вызвавши во всей почти Европѣ кратковременный подъемъ космополитическихъ чувствъ, она, въ конечномъ своемъ результатѣ, привела къ пробужденію національнаго сознанія и патріотическаго духа у европейскихъ народовъ.

Намъ остается теперь разсмотрѣть три основныя добродѣтели, которыми Мабли, какъ было упомянуто, считаетъ мудрость, справедливость и мужество. Изъ нихъ онъ ставитъ на первомъ мѣстѣ мудрость или благоразуміе (prudence). Слѣдуя Цицерону, Мабли говоритъ объ этой добродѣтели, что "она сравниваетъ между собой предметы, срываетъ съ нихъ обманчивую личину, которая даетъ поводъ смѣшивать ихъ, и пользуется прошедшимъ и будущимъ, чтобы не заблудиться въ настоящемъ". Но, давши это опредѣленіе, Мабли самъ не руководится имъ въ опредѣленіи слѣдующей за мудростью добродѣтели и въ своихъ разсужденіяхъ о справедливости только подтверждаетъ на себѣ прекрасныя слова Цицерона, что "безъ благоразумія не можетъ быть познаваема никакая иная добродѣтель" {Prudentia, sine qua ne intelligi quidem ulla virtus potest.}. Въ опредѣленіи справедливости обнаруживается у Мабли тотъ же интересъ, который преобладалъ у него надъ всѣми другими,-- страсть къ равенству, и, при этомъ, оказывается, что хотя Мабли, какъ реформаторъ этики, требовалъ, чтобы политика подчинялась этикѣ, въ этомъ случаѣ этика и у него служила политической страсти.