Мы упомянули о томъ, какъ понималъ справедливость Платонъ. Согласно съ своимъ болѣе реалистическимъ направленіемъ, Аристотель опредѣлилъ справедливость уже не какъ свойство, устанавливающее ту внутреннюю гармонію въ человѣкѣ, откуда вытекаетъ справедливое отношеніе къ другимъ, но относилъ ее непосредственно къ внѣшнему міру -- къ общежитію. При этомъ, Аристотель такъ глубоко проникъ въ сущность справедливости, что никакія разсужденія объ этомъ коренномъ принципѣ политики не могутъ миновать даннаго имъ опредѣленія. Какъ и другія добродѣтели, справедливость заключается у Аристотеля въ сохраненіи средины между двумя крайностями,-- въ данномъ случаѣ, между совершеніемъ неправды и допущеніемъ ея {Τὸ ἀδικεισϑαι και τὸ ἀδικεῖν. Ethica Nicom. V, 9.}; точно также она представляетъ средину между излишнимъ и недостаточнымъ. Справедливость есть, такимъ образомъ, стремленіе къ равномѣрности или къ установленію равенства. По равенство бываетъ двоякое -- простое и сложное, или же равенство самихъ предметовъ и равенство отношеній между предметами: т.-е. A можетъ быть равно B, но такое же равенство существуетъ между отношеніями 10: 5=4: 2. Въ общежитіи есть области, къ которымъ примѣнимо только простое или ариѳметическое равенство, гдѣ каждый требуетъ только своего, напр., исполненія того, что слѣдуетъ ему по договору или возмѣщеніе нанесеннаго ему ущерба. Въ этихъ случаяхъ, и вообще въ области гражданской, не берется въ разсчетъ достоинство требующей личности, ибо каждая личность имѣетъ одинаковое право на то, что ей принадлежитъ, а потому равномѣрность и справедливость здѣсь совпадаютъ съ равенствомъ.

Но есть другая область общежитія, гдѣ человѣкъ требуетъ того, что принадлежитъ не-ему одному, а принадлежитъ обществу, гдѣ онъ ищетъ того, на что имѣетъ право только какъ часть цѣлаго. Это -- область общественныхъ и политическихъ отношеній. Здѣсь справедливость или равномѣрность заключается не въ простомъ равенствѣ, а въ соразмѣрности: при распредѣленіи того, что принадлежитъ всѣмъ, между отдѣльными членами -- политическаго вліянія или общаго имущества -- должно быть соблюдаемо равномѣрное отношеніе между значеніемъ лица и предоставляемой ему долей, напр., политической власти. При неравенствѣ лицъ должны быть неравны и приходящіяся на ихъ долю части:, справедливость состоитъ здѣсь не въ равенствѣ, а въ неравенствѣ.

Установленное Аристотелемъ различіе между справедливостью уравнивающей и справедливостью соразмѣряющей основано на природѣ человѣка и на неизмѣнномъ порядкѣ вещей, и потому всегда будетъ признаваемо тамъ, гдѣ личный интересъ или страсти не заглушаютъ инстинкта справедливости. Гуманность и человѣколюбіе должны въ практической жизни Дополнять и исправлять требованіе справедливости соразмѣряющей, но не въ силахъ отмѣнить нравственной силы и обязательности ея принциповъ. Поэтому отступленія отъ справедливости соразмѣряющей могутъ быть допускаемы или оправдываемы только во имя принциповъ любви и человѣчности, но отнюдь не во имя справедливости уравнивающей, которая никогда не должна вторгаться въ область справедливости соразмѣряющей, такъ какъ это было бы отрицаніемъ самаго принципа справедливости. Сознаніе необходимой взаимной связи между справедливостью и гуманностью руководило Цицерономъ, когда онъ -- не совсѣмъ ясно, и болѣе риторическимъ, чѣмъ философскимъ способомъ -- отождествлялъ справедливость съ любовью къ человѣчеству.-- Caritas generis humani {Cicero. De Finib. LV, 23. Мы приводимъ только конецъ длиннаго періода: deinde totins complexu generis humanni, quae animi affectio suum cuique tribuens, atque liane, quam dico, societatem eonjimetionis humanae munifice et aeque tuens, jusfitia dicitur.}.

Но Мабли уклоняется отъ опредѣленія Аристотеля и заключающейся въ немъ вѣчной правды не во имя стоической филантропіи или христіанской любви къ ближнему. Онъ жилъ въ эпоху, когда установившіеся, съ теченіемъ времени, мѣрила и способы оцѣнки для справедливости соразмѣряющей утратили прежнее значеніе въ глазахъ общества и требовали пересмотра: но, вмѣсто того, чтобы подвергнуть ихъ анализу и выставить новыя, болѣе соотвѣтствующія успѣхамъ культуры, мѣрки для справедливости соразмѣряющей, Мабли просто -- какъ всѣ революціонеры -- сталъ отвергать всякую правду соразмѣряющую, признавая только одинъ видъ справедливости -- правду уравнивающую, иными словами, перенося принципъ гражданскаго права и частныхъ сдѣлокъ въ область политическую. А для того, чтобы имѣть возможность отрицать необходимость правды соразмѣряющей, Мабли очень рѣшительно сталъ увѣрятъ себя и другихъ, что, въ сущности, между людьми нѣтъ никакого неравенства и что всякія проявленія неравенства въ современной дѣйствительности только призрачныя, случайныя и временныя уклоненія отъ природы человѣка.

Исходя изъ такого взгляда на дѣло, Мабли отвергаетъ общепринятую справедливость,-- ту, которая отправляется отъ существующаго права, отъ дѣйствительной жизни и реальныхъ отношеній,-- ту, которою въ принципѣ всегда руководились люди, хотя часто отступали отъ нея въ борьбѣ интересовъ и страстей. Эту справедливость Мабли признаетъ только подобіемъ (simulacre) {Этотъ пріемъ или оборотъ мысли, повидимому, заимствованъ у Аристотеля, который прилагаетъ понятіе о справедливости только къ политическимъ отношеніямъ, въ отношеніяхъ же домашнихъ, или семейныхъ, между отцомъ и сыномъ, мужемъ и женой, допускаетъ только нѣкоторое подобіе настоящей справедливости.} правды, противуполагая ей "первоначальную и безпристрастную" справедливость, не допускающую никакого различія между существами, которыя, ихъ создатель сотворилъ съ равными правами и которыя слѣдовательно, должны жить въ самомъ совершенномъ равенствѣ {Principes de Morale, 862.}. Согласно съ этимъ, Мабли, говоритъ въ поученіи наслѣднику пармскаго герцогства: "Ваши законы должны быть безпристрастны, т.-е. во всѣхъ вашихъ учрежденіяхъ вы должны стремиться приблизиться, насколько это возможно, къ тому равенству, для котораго природа создала людей" {De l'Etude de l'Histoire, 311.}. Однако, несмотря на такой рѣшительный совѣтъ законодателю не принимать въ разсчетъ, въ угоду равенству, никакихъ требованій современной или общепринятой справедливости, Мабли принужденъ признать необходимость этой самой справедливости -- оказывается, что хотя люди обладаютъ теперь только призракомъ справедливости, который "они себѣ произвольно создали, они, однако, не могутъ безъ него обойтись". Какъ бы она ни была несовершенна,-- говоритъ Мабли,-- она должна намъ внушить, по крайней мѣрѣ, ту добросовѣстность, которую соблюдаютъ между собой разбойники, не желающіе "истребить другъ друга. Она останавливаетъ грабежи, разбои и тираннію и побуждаетъ насъ ограничиваться несправедливостями, созданными корыстью и честолюбіемъ, освященными временемъ и привычкой и сдѣлавшимися, наконецъ, сносными, и т. д.

Но этого мало$ далѣе оказывается, что людямъ даже не за чѣмъ стремиться къ той отвлеченной справедливости, во имя которой Мабли такъ строго осуждаетъ справедливость, искони признававшуюся на землѣ. "Эта совершенная справедливость,-- говоритъ Мабли,-- если бы мы ею и обладали, была бы, конечно, душою общества, служила бы ему связью и составляла бы счастье каждаго отдѣльнаго гражданина-но намъ слѣдуетъ спросить себя: какимъ же способомъ мы въ состояніи ее сохранить? Не трудно предвидѣть, что намъ пришлось бы быть свидѣтелями всевозможныхъ усилій со стороны людскихъ страстей для изгнанія ея. На нашихъ глазахъ люди, то обманомъ, то открытой силой, стали бы злоупотреблять своими преимуществами, стремиться къ привилегіямъ, заявлять притязанія и устанавливать новое право; а потому не должны ли мы опасаться, что, среди этихъ смутъ и раздоровъ, истинная справедливость не будетъ опять уничтожена?" Отсюда, конечно, слѣдовало бы заключить, что справедливость, о которой мечтаетъ Мабли, т.-е. справедливость, основанная на фикціи равенства и не принимающая во вниманіе дѣйствительныхъ людей, неравныхъ по природѣ и обладающихъ, какъ признаетъ самъ Мабли, разными преимуществами другъ передъ другомъ и разными страстями, что такая справедливость совершенно не нужна людямъ, ибо не въ состояніи на дѣлѣ осуществиться и упрочиться. Мабли, однако, дѣлаетъ изъ своей реалистической оцѣнки людей совершенно другой выводъ: "Чтобы придти на помощь истинной справедливости,-- говоритъ онъ,-- мы, слѣдовательно, нуждаемся въ другой добродѣтели, а именно въ мудрости, которая научитъ насъ познавать свойства страстей, предвидѣть ихъ натискъ и изучать средства для того, чтобы стѣснить ихъ мудрыми учрежденіями и спасительными законами".

Такимъ образомъ, предварительнымъ условіемъ здравой политики, стремящейся на землѣ установить справедливость и равенство, является ученіе о страстяхъ.

-----

Политика имѣетъ своей задачей содѣйствовать законодательными мѣрами благоденствію человѣчества; для этого нужно знать, отъ какихъ добродѣтелей зависитъ счастье человѣка и какими мѣрами возможно поощрить развитіе этихъ добродѣтелей. Этого, однако, мало: торжество добродѣтелей обусловливается ихъ господствомъ надъ страстями и потому изученіе страстей составляетъ для политики необходимое дополненіе къ ученію о добродѣтеляхъ. Послѣднее завершилось у Мабли, какъ мы видѣли, требованіемъ абсолютнаго равенства, но установленію этого равенства грозятъ страсти; отсюда необходимость заняться вопросомъ о страстяхъ.

Разсужденія Мабли о страстяхъ находятся, конечно, въ тѣсной связи со взглядами, высказанными по этому предмету въ современной ему литературѣ. Французскіе моралисты XVIII вѣка, старавшіеся создать въ противуположность христіанскому ученію новую систему нравственности, основанную на природѣ, на естественныхъ влеченіяхъ человѣка, должны были въ своей психологіи и этикѣ отводить страстямъ важное мѣсто. Особенно занялся этимъ вопросомъ Гельвецій въ своемъ сочиненіи объ умѣ (1757 г.). Его разсужденія о страстяхъ очень характеристичны для матеріалистовъ того времени и въ особенности для литературныхъ пріемовъ самого Гельвеція, любившаго анекдотами всякаго рода не только оживлять свои трактаты, но и доказывать самыя сомнительныя истины. Стараясь все объяснить природой въ матеріалистическомъ смыслѣ этого слова и отождествить всю духовную жизнь человѣка съ физическими процессами, Гельвецій сводилъ всѣ безъ исключенія страсти человѣка -- даже скряжничество, честолюбіе, гордость и дружбу -- на плотскія потребности и половыя влеченія. По Гельвецію, "человѣкъ по своей природѣ чувствителенъ только къ физическимъ удовольствіямъ (n'est sensible qu'aux plaisirs des sens) и эти удовольствія, слѣдовательно, составляютъ единственный предметъ его желаній". Но въ общежитіи удовлетвореніе этихъ желаній усложняется и это порождаеть разныя страсти, которыя, повидимому, направлены вовсе не къ достиженію физическихъ удовольствій, однако, при точномъ анализѣ истекаютъ изъ того же источника. Этимъ анализомъ и за дается Гельвецій {Je vais donc en suivant la métamorphose des peines et des plaisirs physiques en |*raes et en plaisirs factices, montrer que dans des passions, telles que l'avarice, l'ambition, l'orgueil et l'amitié... c'est toujours la douleur et le plaisir physique que nous fuyons ou que nous recherchons. Oeuvr. Compl. Изд. 1793 г., v. III, p. 145.}. Достаточно одного примѣра, чтобы пояснить, какимъ способомъ Гельвецій исполняетъ эту задачу. По его словамъ, "даже то гордое честолюбіе, которое паритъ по полямъ сраженія, дымящимся кровью",-- ничто иное, какъ чадо чувственности и одно только это влеченіе -- sous le nom du libertinage -- вербуетъ арміи почти всѣхъ націй. Человѣкъ любитъ удовольствіе и вслѣдствіе этого любитъ и средства для ихъ достиженія; война же, обѣщая солдатамъ грабежи городовъ, а офицерамъ почести, льститъ, такимъ образомъ, ихъ лѣности и ихъ нетерпѣнію.