Мы не намѣрены останавливаться на этой сторонѣ этики Гельвеція; по отношенію къ Мабли важнѣе другая сторона этого ученія, а именно мнѣніе Гельвеція о культурномъ значеніи страстей. Гельвецій признаетъ, что страсти бываютъ причиной человѣческихъ заблужденій, во-первыхъ, потому, что обращаютъ ваше вниманіе исключительно на одинъ предметъ или на одну сторону предмета, и еще тѣмъ, что вызываютъ въ человѣкѣ множество иллюзій и часто заставляютъ его воображать то, чего въ дѣйствительности вовсе нѣтъ.

Однако, въ глазахъ Гельвеція вредъ, который приносятъ страсти, исчезаетъ передъ ихъ культурнымъ значеніемъ. Страсти являются у него источникомъ разумѣнія и вѣрнаго пониманія вещей и отношеній, и, въ то же время, онѣ составляютъ двигательную силу, которая заставляетъ человѣчество идти впередъ. Въ первомъ отношеніи значеніе страстей, по мнѣнію Гельвеція, даже важнѣе роли разума; умъ часто не въ состояніи восполнить отсутствія страстей; только подъ вліяніямъ сильной страсти человѣкъ становится способенъ отличать "чрезвычайное отъ невозможнаго" и потому совершать великіе подвиги; только при помощи страсти человѣкъ бываетъ способенъ пользоваться рѣшительной минутой и избирать самыя вѣрныя средства. Въ то же время, только страсть. вселяетъ въ человѣка ту силу духа, которая побуждаетъ его превозмогать всякія лишенія и опасности и не уступать самой смерти; у людей здравомыслящихъ всегда беретъ верхъ извѣстное равнодушіе, а потому только страсти порождаютъ великихъ людей. подъ вліяніемъ такого взгляда на страсти, Гельвецій патетически восклицаетъ: "Страсти представляютъ въ нравственномъ мірѣ то же, что движеніе въ мірѣ физическомъ: оно все создаетъ, уничтожаетъ, сохраняетъ и живитъ; безъ него все мертво; такъ и страсти даютъ жизнь нравственному міру". "Страсти,-- читаемъ мы въ другомъ мѣстѣ,-- на самомъ дѣлѣ тотъ небесный огонь, который даетъ жизнь нравственному міру: страстямъ обязаны науки и художества своими открытіями, а душа человѣка -- своимъ величіемъ. Если человѣчество обязано имъ также своими пороками и большинствомъ своихъ бѣдствій, то эти бѣдствія не даютъ моралистамъ права осуждать страсти и смотрѣть на нихъ, какъ на какое-то умоизступленіе" {Ibid. v. III, р. 89 и 114.}.

Гельвецій выводитъ науки и художества, довольно наивнымъ способомъ, изъ страстей: "Гордость воздвигла пирамиды Мемфиса, вырыла Меридово озеро и изваяла Колоссъ Родосскій, любовь, говорятъ, очинила карандашъ перваго рисовальщика; любовь же, чтобъ успокоить горе вдовы, скорбѣвшей о смерти своего молодаго мужа, открыла ей философему о безсмертіи души". Эти доказательства хорошо характеризуютъ неточность философской аргументаціи у Гельвеція и, кромѣ того, могутъ служить примѣромъ извѣстной пошловатости и легкомыслія (frivolité), съ которыми онъ относился къ серьезнымъ вопросамъ. Подобный же характеръ обыкновенно носитъ на себѣ и истолкованіе различныхъ историческихъ фактовъ, къ которымъ прибѣгаетъ Гельвецій для проведенія своей теоріи; желая, напр., показать, какъ страсть внушала полководцамъ лучшія средства для возбужденія энтузіазма среди воиновъ, Гельвецій приводитъ въ примѣръ графа Дюнуа, "придумавшаго вооружить дѣвственницу для изгнанія англичанъ".

Такого рода выходки въ свое время много содѣйствовали пикантности изложенія и популярности нравственной теоріи Гельвеція, которая клонится къ прославленію страстей и сводится къ положенію, что "полное отсутствіе страстей, если бы оно было возможно, имѣло бы своимъ послѣдствіемъ полное отупѣніе (abrutissement), и человѣкъ тѣмъ болѣе приближается къ лому состоянію, чѣмъ менѣе у него страстей". Какъ же отнесся Мабли къ этой теоріи, которая проповѣдывалась однимъ изъ самыхъ модныхъ въ то время сочиненій?

Мы уже упоминали о томъ, что Мабли, объясняя происхожденіе общественности и прогрессивное развитіе разума, признаетъ благотворное вліяніе человѣческихъ страстей. Онъ не разъ становится въ своихъ сочиненіяхъ на точку зрѣнія, близкую къ той, которую мы сейчасъ излагали; признаетъ за страстями провиденціальное значеніе, считаетъ ихъ источникомъ нашего просвѣщенія и нашихъ знаній, объявляетъ, что природа для того вселила въ нашу душу столько различныхъ страстей, чтобы способствовать болѣе быстрому развитію нашего ума и придать большую энергію нашей волѣ. Роптать за это на природу было бы безразсудно. Мудрость и величіе, обнаруживающіяся въ тѣхъ твореніяхъ природы, которыя мы имѣемъ возможность познать, вполнѣ убѣждаютъ насъ въ этомъ, что она осталась себѣ вѣрна въ нашей организаціи и съ такою же цѣлесообразностью установила извѣстныя отношенія между разумомъ людей и ихъ страстями.

Дѣйствительно, говоритъ Мабли, страсти безусловно необходимы человѣчеству для того, чтобъ оно могло исполнить свое назначеніе; очевидно, что если бы у человѣка страсти были менѣе тревожны и сильны, то люди до сихъ поръ еще не вышли бы изъ своего первоначальнаго быта, который представлялъ только грубый опытъ общественнаго устройства. Они бы удовлетворились первыми придуманными ими законами потому, что подчинились бы имъ безъ сопротивленія: руководясь инстинктомъ, не много превышающимъ инстинктъ животныхъ, они и теперь еще оставались бы дикарями; но не таково было намѣреніе Провидѣнія, которое одарило человѣка способной къ развитію природой не для того, конечно, чтобы онъ ею не воспользовался.

Указывая на пороки и бѣдствія, проистекавшіе изъ страстей, Мабли, въ то же время, слѣдитъ съ интересомъ за ихъ благотворнымъ вліяніемъ; даже соперничество, ненависть и война между различными обществами не составляютъ для него исключенія: страсти, заставившія людей обратиться противъ своихъ сосѣдей, отвлекали ихъ отъ страстей, возбуждавшихъ между ними домашніе раздоры, и внушали имъ болѣе живое сознаніе общественнаго интереса. Согласно съ такимъ взглядомъ, Мабли высказываетъ сомнѣніемъ томъ, будто самымъ прочнымъ счастіемъ пользовались именно тѣ общества, которымъ были извѣстны только мирныя стремленія; подобныя влеченія, говоритъ онъ, не достаточно сильно возбуждали умъ, чтобы вывести его изъ апатіи и заставить его какъ бы нехотя искать познаній, въ которыхъ нуждается человѣкъ. Слѣдствіемъ же умственнаго застоя бывало извѣстное равнодушіе, подъ вліяніемъ котораго человѣкъ ко всему привязывался слабо и, такимъ образомъ, привыкалъ ни къ чему, въ сущности, не привязываться. Нѣтъ благоразумнаго человѣка, размышляющаго надъ тѣмъ, что происходитъ въ его умѣ и сердцѣ, который бы не понялъ, что безъ страстей, приводящихъ въ движеніе умъ, освѣщающихъ разсудокъ и способныхъ содѣйствовать извѣстнымъ добродѣтелямъ, онъ сталъ бы жертвой лѣни, безпечности и чувственныхъ влеченій. То же самое было бы и съ общественнымъ тѣломъ; если бы оно безъ усилій и безъ борьбы достигло своей цѣли, если бы оно не внушало гражданину сильнаго интереса, оно впало бы въ апатію, которая, останавливая дѣятельность и столкновенія страстей, необходимр привела бы его къ гибели, и такое общество уподобилось бы стоячей водѣ, которая распространяетъ вокругъ себя однѣ только міазмы.

Вслѣдствіе этого, страсти, по выраженію Мабли, играютъ такую же спасительную роль въ человѣческомъ обществѣ, какъ, по справедливому утвержденію физиковъ, бури и ураганы въ мірѣ физическомъ; мы также на нихъ жалуемся; но они освѣжаютъ воздухъ, которымъ мы дышемъ, и очищаютъ отравленную атмосферу. Природа никогда не создаетъ зла, которое бы не производило добра; какъ бури и ураганы служатъ природѣ средствами въ ея великой лабораторіи, такъ и страсти представляютъ собой одушевляющее начало нравственнаго міра и, производя въ немъ перевороты, даютъ ему движеніе и жизнь.

Объясняя общественное значеніе страстей, Мабли оправдываетъ даже эгоизмъ и показываетъ, какимъ образомъ грубый интересъ можетъ быть источникомъ благородныхъ влеченій души и общественнаго усовершенствованія. Въ своей снисходительной оцѣнкѣ эгоизма Мабли приближается къ противуположной его направленію школѣ моралистовъ, которые старались построить всю эпоху и политику на эгоизмѣ, и говоритъ о немъ почти въ такихъ выраженіяхъ, какъ Гельвецій и его послѣдователи. Эгоизмъ, по словамъ Мабли, настоятельно заставляетъ человѣка предпочитать себя всему остальному на свѣтѣ и, между тѣмъ, это же самое чувство становится самой сильнѣйшей связью, соединяющей насъ съ другими. Ощущая удовольствіе въ обществѣ подобныхъ себѣ существъ, человѣкъ старается съ ними сойтись; такъ какъ онъ любитъ себя, то онъ не можетъ устоять противъ любви и дружбы: чувство состраданія заставляетъ его помочь несчастному; онъ испытываетъ чувство благодарности за оказанныя ему услуги потому, что существо, которое любитъ себя, необходимо любитъ (?) все, что содѣйствуетъ его счастію. Какъ скоро союзъ съ себѣ подобными дѣлаетъ человѣку дорогимъ ихъ уваженіе, то презрѣніе ихъ должно унижать и оскорблять его. Отсюда образуются самыя драгоцѣнныя связи, созидающія общество, которое, въ свою очередь, предназначено усовершенствовать человѣка, насколько это возможно.

Несмотря, однако, на приведенныя нами, повидимому, очень опредѣленныя мнѣнія о значеніи страстей, въ сочиненіяхъ Мабли, особенно же въ Началахъ нравственности, вышедшихъ въ 1784 году, преобладаетъ совершенно другая точка зрѣнія. Въ упомянутомъ трактатѣ Мабли даже прямо говоритъ съ пренебреженіемъ и ироніей объ одномъ сочиненіи своей юности, которое онъ сжегъ потому, что въ немъ впадалъ въ общее заблужденіе своего времени относительно страстей.