"Я бралъ ихъ всѣ подъ свою защиту, ибо мнѣ казалось, что, развиваясь, онѣ расширяютъ наши познанія и придаютъ жизнь вашему холодному разсудку. Я приписывалъ имъ общественный прогрессъ и,-- конечно, въ извѣстномъ смыслѣ не заблуждался; ибо природа, безъ сомнѣнія, дала ихъ намъ для того, чтобы онѣ служили намъ, повинуясь разуму. Но мое воображеніе, слишкомъ угодливое, представляло мнѣ, что государства болѣе или менѣе процвѣтали и богатѣли, что они болѣе или менѣе благоденствовали, смотря по тому, съ какой энергіей проявлялись въ нихъ страсти; хотя и замѣчалъ, что страсти по временамъ причиняли большое зло, я считалъ, однако, болѣе справедливымъ приписывать вину не имъ; если я убѣждался, что богатство, роскошь, корысть и честолюбіе приносили горькіе плоды, я успокоивалъ себя мыслью, что всѣмъ на свѣтѣ можно злоупотреблять, и обвинялъ неискусную политику, которая не умѣла извлечь изъ нихъ пользы для общества. Полагая, что страсти намъ даны для того, чтобы развивать способности на-; шей души и, слѣдовательно, указывать намъ путь къ счастію, я выводилъ изъ этой нелѣпости, что люди были бы счастливы, если бы политикѣ удалось настолько глубоко изучить человѣческое сердце, чтобы по своему усмотрѣнію возбуждать въ немъ страсти и придавать имъ ту силу и ту жизненность, которыя необходимы, чтобы обезпечить успѣхъ за планами законодателя; этому-то чудесному искусству и вздумалъ а научать людей".

Мабли рѣшительно отрекается отъ подобнаго увлеченія. Онъ убѣдился, что страсти, то разжигая себя взаимно, то враждуя между собой, всегда послѣдовательны въ своихъ заблужденіяхъ и не перестаютъ разрушать то, что они создали; онъ готовъ согласиться, что нѣкоторые народы обязаны имъ своими чрезвычайными успѣхами, но замѣчаетъ при этомъ, что и яды иногда служатъ лѣкарствомъ и, однако, никому не дозволено дѣлать отсюда выводъ, что они должны служить обыкновеннымъ средствомъ питанія. Мабли, правда, дѣлаетъ всевозможныя оговорки въ пользу страстей, но въ результатѣ,-- несмотря на признанное имъ цивилизующее ихъ вліяніе, несмотря на то, что нѣкоторыя изъ нихъ представляются ему даже великими доблестями,-- онъ приходитъ, "вслѣдствіе жизненнаго опыта и наблюденій надъ исторіей человѣчества", къ совершенно иному взгляду на оцѣнку страстей. "Я ежедневно испытываю,-- говорить онъ,-- какимъ образомъ мои чувства берутъ верхъ надъ разумомъ; я окруженъ тысячей предметовъ, представляющихъ мнѣ заманчивый призракъ счастія, который я желаю схватить и который безпрестанно ускользаетъ отъ меня, и, несмотря на свой опытъ, я еще тысячу разъ сдѣлаюсь жертвой подобнаго обмана. Когда я вижу, съ какою легкостью добродѣтельныя наклонности, которыя вложила въ насъ природа для того, чтобы служить намъ источникомъ счастія, превращаются въ порочныя страсти, приносящія намъ горе; когда я подумаю о томъ, что наши ненадежныя добродѣтели всегда соприкасаются съ какимъ-нибудь порокомъ; когда я наблюдаю, какъ наши страсти взаимно связаны и, то сталкиваясь между собой, то сливаясь въ своемъ порывѣ, то усиливая, то разрушая другъ друга, доходятъ до такого господства надъ нами, что порабощаютъ себѣ нравы, заставляютъ умолкнуть нравственность, уничтожаютъ законы и, подобно вихрю, сокрушаютъ правительства, слишкомъ поздно вздумавшія имъ воспротивиться,-- тогда я убѣждаюсь, что мы нуждаемся не въ искусствѣ разжигать и экзальтировать страсти, а въ умѣньи успокоивать и умѣрять ихъ, чтобы овладѣть ими".

Къ тому же убѣжденію приводитъ Мабли и изученіе исторіи.

Онъ осуждаетъ тѣхъ, которые ослѣплены успѣхами, достигнутыми съ помощью страстей, и напоминаетъ объ исходѣ, къ которому приводили общество богатства, слава и завоеванія. "Что до меня касается,-- говоритъ онъ,-- то, изучая въ исторіи только причины благоденствія, паденія и гибели государствъ, я постоянно замѣчалъ, что сильно возбужденныя страсти, противныя природѣ человѣка, требующей, чтобы мы держались правильной середины, всегда подрывали нравы, законы и уставы государствъ и оставляли послѣ себя глубокіе слѣды своихъ опустошеній. Я привыкъ относиться недовѣрчиво. ко всему, что наша роскошь, наша корысть и наше честолюбіе называютъ благами. Я готовъ удивляться твердости и мужеству, "съ которыми народы стремились къ своей цѣли и торжествовали надъ всѣми препятствіями; но а не перестану жалѣть о томъ, что они доставили себѣ столько груда, гоняясь за воображаемымъ благомъ и впадая въ дѣйствительное несчастіе".

Такимъ образомъ, "размышленія надъ природой человѣка и волей Провиденія, отражающейся въ судьбахъ народовъ", побуждаютъ Мабли выставить принципъ, что философія, изслѣдуя источники общественнаго блага, не можетъ быть слишкомъ осторожна въ разрѣшеніи вопроса, можно ли пользоваться страстями для развитія и просвѣщенія нашего ума и для возбужденія энергіи я силы воли. "Что же дѣлать,-- восклицаетъ Мабли,-- если нашъ разумъ былъ настолько слабъ, что дозволилъ страстямъ завладѣть господствомъ надъ міромъ! Вездѣ онѣ надменно торжествуютъ, а разумъ прячется предъ ними, какъ бѣглый рабъ, и только изрѣдка появляется для того, чтобы недостойно льстить дамъ и научить насъ быть несправедливыми и злыми -- съ извѣстной систематичностью и съ соблюденіемъ нѣкоторыхъ приличій и необходимыхъ предосторожностей". "Разумъ большинства людей сбитъ съ пути, ослѣпленъ и развращенъ"; какъ же при этомъ надѣяться съ его помощью одолѣть страсти и возстановить нарушенную ими гармонію въ мірѣ?

-----

Этотъ вопросъ и становится исходной точкой нравственно-политической доктрины Мабли и его соціализма. Пессимизмъ относительно человѣческихъ страстей, особенно корысти и честолюбія, и недовѣріе къ разуму, который, вмѣсто того, чтобы властвовать надъ страстями, становится орудіемъ ихъ, заставляютъ Мабли искать средства для усмиренія и подавленія страстей. Мабли находитъ это средство во внѣшнемъ законѣ, въ искусствѣ законодателя принудительными мѣрами направлять страсти, употреблять ихъ какъ орудіе во взаимной борьбѣ и этимъ способомъ подавлять ихъ. Задача покорять и усмирять страсти возлагается на политику, подобно тому, какъ ей же предоставляется развивать въ обществѣ необходимыя ему добродѣтели. Но политика, какъ оказывается, можетъ исполнить свою нравственную задачу лишь подъ условіемъ, если она будетъ стремиться къ установленію законодательными мѣрами равенства между людьми, ибо, по мнѣнію Мабли, только при помощи идеи равенства возможна для человѣка побѣда надъ страстями. Такимъ образомъ, у этого писателя достиженіе нравственнаго совершенства, какъ для отдѣльныхъ лицъ, такъ и для цѣлыхъ народовъ, обусловливается господствомъ равенства въ обществѣ, а стремленіе людей къ равенству объясняется и оправдывается потребностью осуществить нравственный идеалъ.

Особенно подробно Мабли развилъ это мнѣніе въ своемъ сочиненіи о Началахъ нравственности. "Оставимъ,-- восклицаетъ онъ здѣсь,-- реформу государствъ, которая насъ не касается; наша задача въ томъ, чтобы сдѣлаться законодателями для самихъ себя и искать для себя счастія, которымъ политическіе законы слишкомъ пренебрегаютъ. Благоразумный человѣкъ долженъ сдѣлаться отдаленнымъ зрителемъ того, что происходитъ на свѣтѣ, и не присоединяться къ сумасбродной толпѣ, которая ищетъ счастія тамъ, гдѣ его нѣтъ". Мабли при этомъ сознается, что такой совѣтъ годенъ лишь для очень небольшаго количества людей и что безчисленная толпа земнаго населенія, живущая мыслями другихъ, не*въ состояніи была бы понять его.

Однако, и для небольшой кучки философовъ, "разумъ которыхъ способенъ подняться выше чувственнаго міра", задача, поставленная имъ, на дѣлѣ вовсе не такъ легка. Оказывается, что для этого необходимы, по крайней мѣрѣ, два предварительныхъ условія. Первое изъ нихъ любовь къ наукѣ и всегда сопровождающая ее любовь къ истинѣ; второе же условіе заключаетъ въ себѣ краеугольный камень соціальной философіи. Мабли -- идею равенства. "Чтобы быть собственнымъ, законодателемъ и чтобы быть счастливымъ, философъ долженъ быть убѣжденѣ, что всѣ люди равны между собой и долженъ любить эту истину". Только при этомъ условіи Мабли считаетъ возможнымъ для философа оградить себя отъ тысячи мелочныхъ, ничтожныхъ страстей, постоянно раздражающихъ его среди людскаго общества, гдѣ его повсюду окружаютъ высшіе и низшіе; гдѣ первые полагаютъ, что ихъ высокій санъ облагораживаетъ ихъ пороки, послѣдніе же унижаютъ свои добродѣтели. По мнѣнію Мабли, человѣкъ, уважающій титулы, почести и отличія, не можетъ быть доволенъ собственнымъ положеніемъ и будетъ дозволять себѣ безчисленныя отступленія отъ указаній совѣсти, чтобы изъ него выйти: такимъ образомъ, онъ сдѣлается жертвой мелочнаго честолюбія, самой неблагородной и опасной страсти послѣ корысти. Тотъ, кто будетъ раболѣпствовать передъ лицами высоко поставленными, въ свою очередь, станетъ высокомѣрно относиться къ тѣмъ, кто стоитъ ниже его или наравнѣ съ нимъ; это первое заблужденіе можетъ повести его очень далеко; онъ начнетъ съ того, что будетъ совершать мелкія несправедливости хладнокровно и безъ угрызеній совѣсти, а затѣмъ заглушитъ въ себѣ зародыши соціальныхъ свойствъ, которыя природа вложила въ него ради его счастія.

Если, съ одной стороны, неравенство является источникомъ пороковъ, то, съ другой, идея равенства становится въ глазахъ Мабли могущественнымъ побужденіемъ для того, чтобы бороться со страстями. "При убѣжденіи, что люди отъ природы равны между собой,-- говоритъ Мабли,-- дурной примѣръ знатныхъ не будетъ служить намъ оправданіемъ собственной слабости; а низость людская, происходящая оттого, что бѣдственное положеніе и неблагородныя занятія заглушаютъ въ людяхъ всякое чувство собственнаго достоинства, станетъ возбуждать въ насъ только благодѣтельное негодованіе и заставитъ насъ страдать отъ нравственнаго униженія, въ которое впали намъ подобные. "Мы будемъ имѣть мужество пожалѣть о несчастныхъ и протянуть имъ руку, чтобы поднять ихъ къ себѣ или спуститься къ нимъ. Мы будемъ справедливѣе и гуманнѣе и безъ усилій предадимся тому общему благорасположенію, которое привлекаетъ къ намъ людей и, дѣлая ихъ нашими друзьями, содѣйствуетъ нашему счастію".