Скоро шли мы вдоль берега небольшаго озера, на бѣломъ коралловомъ пескѣ котораго безчисленное множество земляныхъ небольшихъ раковъ наслаждались вечернею прогулкою и при нашемъ приближеніи, грозно поднявъ клещи, медленно двигались бокомъ въ мелководье. Только-что передъ совершенными сумерками добрались мы до густаго кокосоваго лѣсочка, окружившаго насъ теперь своею мрачною тѣнью. Въ домѣ уже виднѣлся огонь: онъ горѣлъ въ половинкѣ кокосоваго орѣха съ зерномъ, въ срединѣ котораго вставлена была свѣтильня въ кокосовое масло, распространявшая довольно-яркій свѣтъ. Обитатели расположились на рогожахъ около небольшаго огня, разведеннаго только для того, чтобъ дымомъ прогнать рои москитосовъ, которые окружили насъ теперь со всѣхъ сторонъ и своимъ громкимъ жужжаньемъ перенесли меня въ сладкое воспоминаніе о берегахъ Миссиссппи.
Одинъ изъ молодыхъ людей поймалъ на дорогѣ, въ каналообразной лагунѣ, мимо которой мы проходили, около дома короля, большаго рака, родъ морскаго паука до пяти дюймовъ въ діаметрѣ; онъ положилъ бѣдное животное, еще живое, на уголья, на которыхъ оно страдало и мучилось, по-крайней-мѣрѣ, цѣлыя десять минутъ, пока наконецъ изжарилось. Никто изъ дикарей, кажется, и не думалъ о томъ, что оно страдало; въ противномъ случаѣ, я твердо убѣжденъ, что эти добрые люди не жарили бы живыхъ пауковъ.
Здѣсь мои вещи, разумѣется, снова подверглись осмотру; но такъ-какъ мы всѣ, повидимому, очень устали, то хозяйка дома приготовилась идти спать. Съ удивленіемъ смотрѣли туземцы, какъ я растянулъ свою койку между двухъ косяковъ дома, бросилъ туда мои покрывала, легъ самъ между ними и, несмотря на москитосовъ, надѣялся сладко уснуть. Но въ этомъ-то я и ошибся, потому-что всѣ обитатели хижины, собравшіеся около меня, были уже удивлены, когда я развернулъ койку и растянулъ ее между двухъ косяковъ; ихъ изумленіе достигло высшей степени, когда я самъ вскочилъ туда, и первымъ дѣломъ, которое мнѣ послѣ того слѣдовало исполнить, было -- опять выскочить оттуда, потому-что въ нее хотѣло влѣзть и все семейство, а за нимъ сосѣди и родственники сосѣдей. Тамъ они качались, смѣялись и рѣзвились, не зная, что предпринять отъ полнаго удовольствія.
Цѣлые полчаса бѣсились они такимъ образомъ: кто прыгалъ въ койкѣ, кто надѣвалъ мою калифорнійскую серапу; наконецъ они угомонились; пользуясь спокойною минутою, я опять вскочилъ туда, и, измученный волненіями дня, непривычнымъ движеніемъ и температурою, скоро погрузился въ крѣпкій, благотворный сонъ, не обращая никакого вниманія на летавшихъ около меня москитосовъ.
Но это не должно было обойдтись мнѣ такъ дешево. Около 10-ти или 11-ти часовъ, когда первая моя усталость уже прошла, новыя арміи выступили въ поле и нападеніе на меня произведено было такимъ множествомъ этихъ крылатыхъ надоѣдалъ и въ столь различныхъ частяхъ моего тѣла, что я наконецъ принужденъ былъ проснуться, и тогда уже нечего было и надѣяться снова заснуть. Такъ промучился я всю ночь, и только подъ утро впалъ опять въ безпокойную полудремоту, которою также наслаждался недолго.
Я видѣлъ во снѣ Богъ знаетъ что. Человѣкъ, котораго мучатъ маленькія "тонкомордыя" насѣкомыя, не можетъ имѣть здоровый, разумный сонъ; они дотого раздражаютъ фантазію, что она, подобно дикому коню, перескакиваетъ пруды и овраги, бросается отъ предмета къ предмету. Вдругъ кто-то началъ грясти меня за плечо. Твердо-убѣжденный, что это не могъ быть москитосъ, я открылъ глаза. Утренній свѣтъ проникалъ чрезъ тростниковыя стѣны хижины и передъ моею койкою стоялъ, никто иной, какъ мой честный шотландецъ. Онъ былъ грузенъ, но, конечно, еще со вчерашняго: не могъ же онъ такъ отлично нализаться утромъ, которое только-что наступало.
Тутъ нечего было и думать о снѣ; весь домъ поднялся на ноги, и я въ короткихъ словахъ узналъ теперь результатъ его вчерашняго путешествія къ китоловному судну, предпринятаго имъ для открытій.
Онъ привезъ оттуда ящикъ джину, какъ мн ѣ принадлежащій, и сберегъ его, конечно, для меня, такъ заботливо, что съ десяти часовъ вчерашняго вечера, когда онъ, по своему счисленію, опять ступилъ на твердую землю, изъ двѣнадцати бутылокъ въ ящикѣ успѣлъ выпить, конечно, съ нѣкоторыми пріятелями, девять съ половиною, или только восемь съ половиною, какъ онъ меня всячески увѣрялъ, потому-что онъ клялся, что въ ящикѣ было только одиннадцать бутылокъ. Въ запасѣ слѣдовательно оставались еще двѣ съ половиною бутылки, и онъ былъ весьма расположенъ послать и эти въ слѣдъ за первыми; но природа его упорно сопротивлялась снова принять въ себя провіантъ, и потому онъ только упрашивалъ меня разбудить его черезъ часъ; онъ подрядился выставить шесть саженъ дровъ на корабль, стоявшій въ морѣ. Затѣмъ, растянувшись на ящикѣ, онъ тотчасъ же сладко заснулъ.
Часа два спустя, я думалъ, что пришла уже пора и что онъ проспалъ по-крайней-мѣрѣ часть своего хмѣля. Я попытался расшевелить его, но напрасно. Нѣсколько времени потормошила его жена, потомъ зять, потомъ опять я. Сохрани Боже! онъ и не пошевельнулся, и наконецъ я предоставилъ ему выспаться.
Послѣ столь долгаго пребыванія между испанцами и индійцами, я наконецъ усвоилъ себѣ часть ихъ достохвальнаго терпѣнія. Paciencia, говоритъ южный американецъ и калифорніецъ; индіецъ же не говорить ничего; всѣ они предоставляютъ весь свѣтъ на произволъ судьбы; и хотя съ каждымъ днемъ становятся старѣе, но не лишаются своего терпѣнія. Это спокойствіе, не разъ доводившее меня почти до отчаянія, современемъ стало мнѣ казаться необходимымъ качествомъ, часто даже значительнымъ преимуществомъ. Такъ и теперь, взявъ за образецъ другихъ, я пересталъ будить стараго шотландца, несмотря на его условленный подрядъ, даже, къ стыду своему долженъ сознаться, меня обуяло чувство злой радости при мысли, какъ впослѣдствіи будетъ досадовать на этотъ случай самъ пьяница. Я и не зналъ, что онъ тутъ ничѣмъ не рисковалъ и влилъ въ себя водку въ видѣ задатка.