Дни шли ужасно тихо и однообразно. Ничто не измѣняло однажды заведеннаго монотоннаго порядка. Антуанъ машинально работалъ. Онъ ни о чемъ не думалъ. Одиночество въ тюремной кельѣ, изъ матоваго окна которой ничего не видно, притупляло его умъ. Дѣятельность мозга болѣе, чѣмъ всякаго другого органа требуетъ подготовительной работы и развитія. Можно двигать руками по приказанію, но думать по приказанію нельзя. Онъ впалъ въ какое то животное оцѣпенѣніе. Ему надо было сдѣлать большое усиліе, чтобъ сосчитать число дней, протекшихъ со времени его заточенія. Если иногда въ головѣ его и мелькала смутная мысль, то почти немедленно и исчезала.
Среди этой безусловной умственной пустоты, онъ ясно, отчетливо сознавалъ только, что Катерина и маленькій Пьеръ страдаютъ отъ нищеты.
Разъ въ недѣлю они посѣщали его. Онъ видѣлся съ ними въ пріемной при сторожѣ въ продолженіи получаса. Мужъ и жена мало говорили между собою. Присутствіе сторожа ихъ стѣсняло.
Въ одно изъ первыхъ посѣщеніи, Антуанъ спросилъ:
-- Чѣмъ вы живете?
-- Я продала одинъ стулъ, заложила твою одежду, свои лишнія тряпки, выработала одинъ франкъ, помогая разгрузить барку съ черепицей. До сихъ поръ малютка и старуха имѣли кусокъ хлѣба каждый день.
-- А ты?
-- И я такъ же... почти каждый день. Впрочемъ, я ѣмъ картофель и безъ хлѣба.
-- Бѣдная жена! произнесъ Антуанъ едва слышнымъ голосомъ.
Въ эту минуту сторожъ объявилъ, что полчаса прошли и разговоръ прекратился.