III

Лишь на одну минуту стали мы рядом с художником. Лишь едва-едва приподнял он край завесы, показал нам лицо народа, -- и мы его увидели. Не могли не увидеть, не могли не почувствовать правду, открываемую с таким бесстрашием любви.

Что же мы видели? Что мы скажем?

Скажем только самое несомненное, самое бесспорное. И на первый, страшный, вопрос: кто -- русский народ? Кто -- русский мужик? Человек или зверь? -- мы должны ответить раз навсегда, и ответить -- просто уничтожением вопроса. До какого отчаяния нужно довести человека, чтобы он ставил себе этот вопрос, или до какой постыдной потери личности, чтобы он ответил на него, как Горький: "Они недостойны называться людьми!"

Нет, мы знаем; -- знают в темной глубине души и отчаявшиеся: русский народ -- люди, подобно всем другим народам. Но как у других -- есть у него свое собственное лицо, единственное, особенное. Вместе с Буниным, мы еще раз, еще ближе, всмотрелись в него, -- и в жизнь народа, вековую, -- вчерашнюю.

Великое томление увидели мы. Убийцы, сквернословы, лентяи, пьяницы, подвижники, сильные, святые, весь народ, как Анисья, -- "спал, спал, умирая во сне". И не хотел умирать, не хотел этого сна, бился в нем, тщетно вырываясь, как из пут кошмара. Нельзя было не родиться томленью: безмерный порыв внутренний -- и связанность сна, непониманья, полуслепота, -- "как сквозь тусклое стекло"; жажда неведомого подвига -- и жизнь самая страшная, ибо страшная простотой, "обыденностью" неисходной, жизнь, все время таскаемая наизнанку...

Хороши или дурны были общие условия русской жизни безотносительно, -- все равно. Дело в том, что как раз для русского народа, в его сущности, эти условия были самыми неподходящими, -- самыми дурными. Возможно, что другой народ, в тех же условиях, оказался бы, к 20-му веку, все-таки более "цивилизованным", культурным. Но пора понять: народ русский неспособен к культуре в ее чисто западном, европейском виде, т. е. культуре технической, механической, только внешней. Народ не понимает ее, не принимает ее. Шагу не может сделать по ее пути, -- если это не есть, в то же самое время, и путь просвещения, культуры внутренней.

А условия жизни в России были таковы, так складывались, что именно просвещения народу неоткуда было достать. Государство заботилось главным образом о крепости стен, которым отделило себя от народа. Церковь, спаянная с государством, поглощенная им, пребывала в неподвижности. Да и могла ли церковь православная, по самому существу своему, дать народу внутренний устой, научить в жизни отличать добро от зла? Кто знает сущность православия, тому понятно, что именно к жизни народной и не могло оно приблизиться, помочь высветлить ее "мутное стекло". Негодяй Дениска пишет письма "никому", скорбит, "жалкует", страшный Тихон дрожащими руками хватается за требник и плачет над "нашей красотой, безгласной и безобразной", Аверкий жадно слушает текст дьячка, -- и все они "не умеют думать о Боге, не научены", у всех у них -- нет н и какой религииъ, никакого понимания или знания, ни капли света: но непрестанное воздыхание, великое томление, тяга к свету.

Перед Россией и русским народом, каков он был, -- и есть, -- лежало два пути. Только два. Первый: "спать, спать, умирая во сне", ждать, что "через пять годов" -- пять веков -- "съест вошь". Второй: разрушить "страшную обыденщину", вывернуть корни. Без выворота корней или без "шлеи под хвостом", без того взрыва безумия народного, о котором Тихон говорит: "Будет дело, будет!", могла ли Россия пойти по второму пути? Внутренняя сила, века сдавленная, -- и сила слепая, -- Как бы это она, вырвавшись наружу, не расшибла все вдребезги, не послала все к чертовой матери, не соблазнилась самыми Сдельными соблазнами? Припадок был неизбежен, и неизбежно он проходит. За ним -- ждет такое страдание, какого не видели, может быть, и народы более грешные. Но страданье новое, ибо не тупое -- а режущее. Оно не даст уснуть русскому народу. Не даст умереть во сне. Оно поставит перед ним, -- и ставит уже, -- смерть "лицом к лицу". И в муках родится новое понимание смерти, жизни, борьбы за жизнь.

Высшей Волей был избран для России этот тяжкий -- второй -- путь. Если б было дано выбирать нам, если б мы знали, что выбираем -- не устрашились бы мы пути второго? Думаю, устрашились бы. Но "боящийся -- несовершенен в любви", и мы редко услышим ее последние повеления.