Вот этой-то заменой лиц массами и оканчивается "общественность", где люди, соединяясь, чувствуют себя главным образом и даже только -- толпою, компактной массой, где уже ничего не разберешь и никого не различишь. Невольно бессознательно люди сами подрезают и подчищают свои особенности, свои различия, не хотят и знать о них, отрекаются от них, во имя общности. А между тем, это именно отречение и ведет общность, в конце концов, к погибели.
В "общности" не вся правда жизни, а лишь половина правды. Другая половина, обратная -- но тоже лишь половина,-- у тех людей, которых мы теперь называем "индивидуалистами".
II
Их все больше и больше в последнее время. Сознание личности обостряется, вопреки всему, растет и -- как будто разделяет людей, отвлекает их от общей работы, от самого сознания их общности. Но это лишь кажущееся разделение. Лишь временное.
Индивидуалист (говорю о настоящем, не о "декадентах", о них речь впереди) понял или, может быть, почуял, что человечество -- не компактная однородная масса, -- но мозаичная картина, где каждый кусочек должен быть не похож на другой, рознится и по форме, и по цвету, и по размеру, а между тем каждый все-таки необходим для общего, прилегает плотно и цельно на своем месте.
Но ведь нужно знать свое место, увидеть свою форму и цвет, -- только тогда можно сложиться в одну картину, а не свалиться в общую кучу. Индивидуалисты и отрываются от "человечества", с муками выкарабкиваются из кучи. Индивидуалист не может не отделиться хотя бы на мгновение -- он должен почувствовать свою отдельность, иметь ее в себе всю, -- и только для того, чтобы действительно найти свое отдельное, ему одному соответственное место в истинной общности.
Действительное сознание "личности" не уничтожает сознание "человечества". Чем глубже познается различность, тем ярче ощущается единство, общность.
Этот момент отхождения от общего в личное, в себя, жизнь в отдельности, в своей только отличности -- и есть полуправда, обратная половине правды теперешних "общественников". Как раз этот момент перелома жизненной правды надвое очень ярок теперь; это наше "настоящее".
И происходит великое, мучительное смешение, трагическая чепуха. Индивидуалисты еще не видят друг друга, обособившись, и ненавидят стадную общественность, от которой оторвались, жаждут иной -- и не находят; общественники уже совсем лютой ненавистью ненавидят индивидуалистов, не понимая их вовсе, смешивая с декадентами, которые сами совершенно ни с кем не смешаны и даже не могут смешаться. И вот -- нелепость нагромождается на нелепость. Брань на брань. Боль на боль. Кровь на кровь. Крик одиночества покрывается ревом стада. Ничего на разберешь. Ничего и различишь. Соединяются, сходятся внешним образом люди, которые дальше друг от друга по существу, нежели я в эту минуту от какого-нибудь негра в Южной Америке. Не умеют увидать друг друга те, кто должны бы и могут быть вместе.
Дело, в корне личное, -- центростремительное -- уродливо пытается нарядиться в общественные одежды, жалко выскакивает на площадь. Напротив, дела по самому смыслу своему общие, общественные -- центробежные -- являются какой-то гримасой на общность, точно куча бревен навалена, которая наивно думает, что она -- лес.