<20 декабря, продолжение>.

Не думайте, что я как-нибудь в корне сомневаюсь. А вот, возьмет, и бес смущает: мечтается о жизни "вольной", предлагала вчера Карташеву поселиться с сестрой {Елизавета Антоновна Карташева -- младшая сестра А. В. Карташева.}. (У сестры глаз болит, может, пропадет. Розановы его упрекают, что он не заботится о ней; он хочет копить деньги, чтоб весной мы его не бросали, если заграницу -- то и он <...>.) А мне с Натой -- заниматься искусством, изучать, смотреть, время тратить на заботу об этом только, ни о чем больше не заботиться, не мучиться, кроме этого, работать. Поехать куда-нибудь, в Ярославль, -- для этого же. Любовь свою к искусству не растрачивать, не направлять в другое русло, в Главное. Думать, проникать, утоньшаться в Главном, вроде Бердяева, -- и, как он, жить по-прежнему, но зато, как он книгой своей живет, так и я бы. Ходила бы к Блокам, к Лидии Юдифовне, писала бы портреты. Надо дорасти до образа художницы, много учиться, хочется учиться. Не глодаться совестью за свои недостатки во всех иных областях. Вот так бы жить, как Дмитрий жизнь прожил в работе и все для нее. Даже людей презирать хорошо, зато дело сделаешь и людей подвигнешь. Сколько нужно лишений Дмитрию, чтоб выйти из маститого литератора, а как трудно начинать быть чем-нибудь, учиться и выходить из этого же. Если этого не понимаете, меня же упрекаете -- не удивляюсь: привыкла.

Димочка что мне советовал бы? Налечь на рисование, бросить все безбоязненно, и я буду права? Пусть благословит -- все брошу, что бросится! Во имя Главного -- Главное брошу! Еще что советует? Учиться? Все брошу, во имя Главного брошу и буду учиться! Пусть благословит. Но тогда не могу думать ни о вопросах, ни о Главном, ни о Четвергах, ни о Субботах, ни о Карташеве, ни о Нате, ни о вас, ни о нас, могу немножко, между прочим. Ни о соединении, ни об ответственности, ни о любви. То есть думать отвлеченно -- да, но не мучиться, не жить, а как Бердяев. Зато буду в Публичную библиотеку ходить, зато буду до 10 часов в академической библиотеке сидеть, зато буду в 12 часов спать ложиться, бодро работать с утра, не нервничать. Может быть, тогда и в Карташева влюблюсь снова, попросту, по-давнишнему. Хотя тогда лень и не надо будет его: ведь у нас профессии разные. Он мне чужой.

Ведь это тоже путь, тот, который я должна была прожить до моего рождения в новое сознание -- но не прожила, отстала. Это то же, что ты мне советуешь сделать теперь в новом рождении -- с Карташевым, пройти весь путь старый, оторвавшись от того, в чем я теперь. Ты боишься смешения? Что я старое свое, "девичье", прирожденное, принимаю за новое? Но что же делать, если я уже и со старым своим здесь очутилась? Значит, и выходит: забыв о новом, начинать сначала; будто ты еще идешь только к сознанию: ступень следующая будет: рву мое прирожденное, подобное только новому, и этим по виду только удаляюсь от нового, но это и будет только следующим шагом, в сущности ближе к новому, чем раньше. Этим шагом я только еще в жизни-то встану на уровень всех, едва дойду до Лидии Дмитриевны Ивановой {Лидия Дмитриевна Зиновьева-Аннибал (1865-1907).}, встану с ней рядом. (Приписала позднее от бодрости: как я мечтала быть равной "художникам".) Но смею ли я когда-нибудь встать с ней рядом до тожественности? Она-то права, я ей в ноги поклонюсь за ее правду, а я будто во лжи, потому что притворяюсь ею, а сама уже ее правду за правду не принимаю; уподобляюсь ей, уже знала, что я тут не останусь, что это часть Правды, следовательно, ложь перед ее Полной Правдой. Каждый шаг на пути я должна делать, собирая зародыши полной правды, соединенной, и когда выпадаю от невозможности вынести трудность собирания зерен -- это и есть простимый грех. И когда не выпадаю -- нельзя все-таки желать, считать правильным и единственным двигателем -- выпадение, путь бессилия. (Знаю и возражения: а может быть, не выпадать нельзя? А невыпадение доказывает безжизненность? Может быть, и так. Но, если даже выпадешь насильно, -- жизненность таким путем не приобретешь.)

Я бы, может быть, считала очень для всех нас полезным, если бы я была уже страстной женщиной, уже знала бы и носила бы в своем организме огонь и жар до невозможности с собой совладать. Но если этого нет (как ты утверждаешь), говорю просто как факт, -- то что же делать? У Карташева есть. Это факт. С этими двумя фактами надо считаться. Еще вспомни, что ведь у женщин вся мозговая деятельность, сознание связано с половой любовью, вся религиозность. (Сумасшедшие женщины -- почти все эротоманки.) Теперь разорви-ка! А мужчина (скажу еще циничнее тебя) имеет любовь как вполне отделенную область от его психики и мозговой деятельности. И любовь окрашена гораздо более зверинее, первобытнее от этого; ярче будто, но как бы не захват всего человеческого. Это и физиологически и психологически и логически и всячески так. Следовательно -- если я уже соткалась, по природе, то нужно разрывать себя. Нужно считаться, именно здесь со мной как с женщиной, а не мужчиной. И считаться, то есть найти меня правой, и найти путь для меня, меня как таковой, а не вообще. <...>

28 декабря.

<...> Читаю Крафт-Эбинга, которого тебе отошлю. Ищу патологии в себе и в окружающих. Карташеву сказала, что он фетишист и затем с виду онанист. (Узнала-то я раньше, интимно, и что у него только вид такой, но что он этим пороком никогда не страдал. Узнала, потому что были предположения Кузнечика.) Он с ужасом, что и, правда, его могут за онаниста принять. Потом говорил, что у него наследственное трясение.

Пишу 29-го вечером. Получила от Розанова <письмо>. Неприличное "с точки зрения". Ничего не понял из моего. (Думает, что я женолюбица в буквальном смысле, "Неужели 3 сестры такие?!" {Розанов зафиксировал впечатления о рисунках и скульптуре сестер Гиппиус в своей записи "Татьяна Николаевна и Наталья Николаевна Гиппиус": "Тема скульптуры и живописи их была одна, кою можно назвать "порок", "искушение", "соблазн", "разврат"; или конкретно: "Девочка и ее чудовище". Почему "это два", ответила какая-то из них мне на вопрос: это -- одна и та же душа. Сюжет: девочка между 9 и 11 годами в лесу, в болоте, ночью, в утре, при заре, и к ней тянется гнусная старуха; иногда чудище, жаба, зверь, но вообщехимерического вида существа, с дьявольской улыбкой, с гнусным лицом, с отвратительными желаниями. "Дьявольская сцена" -- иначе не назовешь". (Там же)}.) А я его-то чую.

30 декабря.

12 часов 30-е. Сейчас были на "Балаганчике" Блока и "Чуде Святого Антония" Метерлинка у Комиссаржевской {Премьера пьес "Балаганчик" А. Блока и "Чудо Святого Антония" М. Метерлинка в постановке В. Э. Мейерхольда состоялась 30 декабря 1906 г. в театре В. Ф. Комиссаржевской. Ср. рассказ о премьере "Балаганчика": Веригина В. П. Воспоминания об Александре Блоке // Александр Блок в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1980. Т. 1. С. 424-429 (глава: "Балаганчик". Вечер "Бумажных дам").}. Старуха воскресала на сцене, страшная; в "Балаганчике" люди были куклами. А в театре все тот же салон Иванова. Бердяев не знает, к кому пристроится. Метнется к Сомову, Нувелю, Баксту, ко мне. Ни к кому не пристать. Были Поликсена, Сологуб, Чуковский, Осип Дымов, Чюмина {Упоминаются: Константин Сергеевич Сомов (1869-1939) -- живописец, график; Вальтер Федорович Нувель (1871-1949) -- чиновник особых поручений канцелярии министерства императорского двора, один из руководителей "Мира искусства"; Лев Самойлович Бакст (нас. фам. Розенберг; 1866-1924) -- живописец, график, член "Мира искусства", автор занавеса для "Балаганчика"; Поликсена Сергеевна Соловьева (псевд. -- Allegro, 1867-1924) -- поэтесса, детская писательница, ред. -- изд. журнала "Тропинка" (совместное Н. И. Манасеиной). сестра B. C. Соловьева; Чуковский Корней Иванович (наст. имя -- Николай Васильевич Корнейчуков; 1882-1969) -- литературный критик, детский писатель, переводчик; Ольга Николаевна Чюмина (1864-1909) -- поэтесса.} и т. д. и т. д. "Все тот же Ванька". Иванову Рыженькому (он что-то был нездоров) отдала твое письмо: обрадовала. Я прямо осязаю, как он вас не за личность учителей (это ему даже мешало), а вас за самое ядро любит. Был печальный и хорошенький. Блок выходил -- автор -- с лилиями в руках: дали ему. Люба была озабочена, но сияла "в туалетах". А мать Блока {Александра Андреевна Кублицкая-Пиоттух (урожд. Бекетова, в первом браке Блок; 1860-1923).} мне просто запросто что-то полюбилась. Она живет одна -- отказалась от своей радости жить с ними ради любви к Блоку. И маленькая, печальная и одинокая. Люба завоевала Блока, отняла у нее. И вот у меня к ней жгучая жалость. Повезу ей моего Блока подарить {Живописный портрет А. Блока работы Т. Гиппиус (1906); характеристику портрета см. в кн.: Долинский М. З. Искусство и Александр Блок. М., 1985. С. 250-252.}, она очень хочет. Потом все хотелось ей за кулисы. Говорю: а Люба разве Вас не может повести? Говорит робко: "Да не знаю, захочет ли". Тогда я быстро стала ее убеждать, что нечего и думать. Говорю: вон, Люба, идите к ней скорей, и она Вас проведет. И она покорно пошла к ней просить. Прошла за кулисы. Блока она любит больше всего на свете. А теперь живет одна, любимая собака даже подохла, а Пиоттух почти все время в разъезде {5 августа 1905 г. умер Пик -- такса А. Н. Бекетова, после него появилась собака по кличке Крабб, принесенная в конце ноября 1906 г.; см.: Александр Блок. Новые материалы и исследования. М., 1982. Кн. 3. С. 610, 617. (Литературное наследство. Т. 92). Франц Феликсович Кублицкий-Пиоттух (1860-1920) -- с 1889 г. отчим А. Блока; с 1902 г. -- полковник, в 1907-1911 гг. жил в Ревеле (Таллин) в качестве командующего 90-м Онежским пехотным полком.}.