...он во многом себя не понимает. В нем есть, но он не хочет, чтоб было. Это уже другое, это сознание. Доказательство его "мущинского" < так! > отношения это то, что он вообще "женщин" выделяет как особое презренное по существу творение, которое тем не менее его волнует. Оттого я и говорю, что романтизма у него весьма мало. Его всякий мог бы спросить: "Вы как, любите женщин?" -- и он сказал бы: "Да, это отрава моей жизни, я этим полон". Безличностное, чисто "мущинское" влечение. Теперь мои усилия устремлены на то, чтоб заставить его ясно глядеть в себя, сознание. Ты верно, как раз то, что я хочу, мне пишешь. Откуда это, что мы об одном и одно?! <...>
Каша у него полная. Такая, что надо нечеловеческое терпение, чтоб помочь разобрать и чтоб не ввергнуть его в отчаяние от того, что он человек чужой, неприемлемый, непонятливый, неугодный и т. д. Я делаю это вот для чего: для себя, потому что я в Главном и, делая для дальнейшего движения, для Главного, -- делаю для себя. Не делать не могу... "Я положу душу свою за друзей своих". (Кто друг? -- Кто в Главном.) (Душа моя, я, устремление в себя, в заботу о работе личной, мое рисование -- это я. Вот где я страдаю. Я не могу уединиться только с перспективой будущего устремления вглубь себя.)
Кузнецов понимает это, и понимает, что даже он теперь менее плодотворен, чем мог бы быть. Ты мне поверь, потому что это так. Я сознательно действую. Теперь я хочу быть банальной, доступной, скрыть "свое" до времени. Что просвечивает -- пусть. Сколько хватит возможности -- соприкасаться со всякими (по чутью) нужными людьми. А работать "свое" пока мне не под силу. И соприкасаться со специалистами пока -- нет для этого соков нужных. Ведь, например, Дмитрий надолго был без забот, когда уединялся. Об одном он заботился -- о истинно нужном всем -- своем деле. А ты мучилась и тратилась. Бедная моя, как я теперь тебя чувствую и люблю! Во мне тоже по существу все соединено. В радость.
11 часов.
Буду продолжать. Сейчас чуть к Сологубу {Речь идет о "воскресенье" -- собрании поэтов у Федора Сологуба (Федора Кузьмича Тетерникова, 1863-1927); в сезоны 1905/1906, 1906/1907 гг. Сологуб регулярно устраивал литературные чтения на своей квартире при Андреевском городском училище, в котором служил учителем-инспектором (Васильевский остров, 7-я линия, д. 20/2, угол Днепровского переулка). Татьяна и Наталья Гиппиус "воскресенья" Сологуба не посещали; см. его тетради, озаглавленные с записями о посещении разных лиц за 1906 и 1907 гг. (ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 6. Ед. хр. 81).} не поехала с Кузнецовым. Почти собралась. Но иссякла, понимаешь -- это отражение вчерашнего (и о нем напишу дальше). Осталась, потому что мызгаться так теперь не могу. Хочу и не могу. Первый тихий вечер, без звонков, без метания. Пишу тебе, сижу. Вчера у Бердяева Сологуб звал меня, обещал книгу подарить, если приеду. Сегодня дождь шел, гроза. Хочется мира и тишины травы. Не миквенной {На языке сестер Гиппиус; житейской, будничной, опошленной.}, а нашей, хоть на минутку, чтоб не оглядываться беспрерывно, а голова хоть с минутку остановилась. Ты правду говоришь, что скуш-шно тихо делается. Иногда от своего бессилия. И никто не помогает.
Ну, слушай, о вчерашнем. Вчера это мы с Карташевым говорили, говорили. Как-то странно -- понимает и переживает, а когда найдет на него воспоминание о себе, Осиподымове, -- так и стоит. Говорю -- это в вас праведно (это осиподымовское), и только теперь, таким, каким вы себя полностью ощущаете в сознании -- непременно до конца. Но бессознательно, задавленное "школой", аскетизмом, -- прёт. Он и сам говорил: любовь самоотверженную, настоящую, я еще не знаю до конца, хотя хочу иметь, а имею влюбления запас на 40 людей, который не знаю, куда приложить. Оттого <он> может влюбиться в миллион сразу. В меня -- потому что я постоянно около. Ты была бы -- раздирался еще хуже {В 1902-1905 гг. Карташев переживал глубокое чувство к З. Гиппиус; см. ее интимный дневник "Contes d'amour": Указ. изд. С. 46-53.}. Если бы еще кто-нибудь из "блондинок" -- то же самое. Это понимает. (Но утверждает, что ко мне и данное от начала, полнота.) Упираю на то, что это мущинское < так! >, безличное влюбление -- правдивое, потому что не лживое, живое мировое явление. И у него для него нелживое, потому что еще не пережитое, еще властное, и от него страдания. За страдания человека уважаю. Но то ценно, что мне близко, что это влюбление, страсть, до <зверства --?> требовательна. Ты правду говоришь, что это символ. И романтизм и страсть. Правда, правда. Мне 2-е переносимее, потому что движение в этом есть. А романтизм надо или пережить -- (и он как воспоминание до поры), или он человека остановит в его движении (это опять правда!). И когда останавливает -- в этом ужас. Романтизм отравляет Успенского. Он дает "чистоту" -- неприкосновенность, боязнь осквернить и оскверниться. Тут ты бесконечно права в символе. Это именно то, что я понимаю до дна, и радуюсь, что ты определила. Оттого и безжизненность, что подобие жизни. Как бы личность, а выходит, что через личность, на ней не останавливается глазом, не в упор смотрит, а через и любит не живое воплощение "истины", а через человека на истину смотрит. Тесно тогда человеку всему. Когда меня ставили в эту рамку -- чистой небесноминдальницы {Небесноминдалъиица -- живущая абстракциями и далекими от воплощения идеалами; одно из "домашних" слов сестер Гиппиус.} -- я, так, до дна от возмущения перевертывалась. Я говорила, <что> Дмитрий (с Бэлой) {Имеется в виду полуинтимная дружба Д. Мережковского с переводчицей и поэтессой, женой Н. М. Минского -- Людмилой Николаевной Вилькиной (1873-1920). О романтических отношениях, установившихся между ними в 1905-1906 гг., см.: Письма Д. С. Мережковского к Л. Н. Вилькиной / Публ. В. Н. Быстрова // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1991 год. СПб., 1994. С. 209-252.} -- это страсть животная, ближе к Главному, во-первых, как 2-я ступень в человеческой жизни, во-вторых, как нечто жизненное, подлинно подземное, мировое (человеческое и звериное). Вот и Карташев меня со своей осиподымовщиной не угнетает безысходной неподвижностью, как Успенский {Успенский Василий Васильевич (1876-1930) -- приват-доцент (затем профессор) Петербургской Духовной академии; участник Религиозно-философских собраний. В 1902-1905 гг. испытывал романтическое увлечение З. Гиппиус (см. ее интимный дневник "Contes d'amour": Указ. изд. С. 46-47); ему Гиппиус посвятила стихотворение "Иметь" (1905). Успенский входил в круг "посвященных" в "Главное", однако в "вечерях" не участвовал; в середине 1900-х гг. был увлечен Т. Гиппиус.}. Ведь Успенский стоит. Дмитрий говорил: "его любовь спасет", -- не спасет, потому что застыл он. Именно такая любовь и не спасет. И во 2-й ступени (страсть) есть подобие всемирности -- в безличности. Может быть, и в истории тот же процесс? И в России? Сначала -- символ царства личности (первая ступень), потом символ вселенскости, царства безличности (вторая ступень), а 3-е царство (1 -- безличной Личности <и> 2 -- личной "безличности") -- Церковь. Ведь то, что происходит в зародыше человеческом, происходит и в развитии человека в мире?
Ну, так я продолжаю о вчерашнем. Говорит, что он мучится ревностью и своей несовместимостью со мной. Что ему надо излиться одинокой душе и т. д. -- Уйду. Я говорю, что уходить не надо, а я с ним готова искать одинокую душу, которая его просто примет (жена!), без требования от него чего-нибудь непосильного. Поехали мы с ним к священнику Медведко. Есть у него сестра, фельдшерица, к нему неравнодушная, ему нравится (блондинка, невзрачная, обыкновенная, здоровая). И жена Медведки -- блондинка худая, психопатичная. Обе нравятся. Повезла. Чтоб ощутил их и посравнил, и себя сознал.
Скушшно... скушшно. Так, милая, уныло, так, что передать скушшно... Все унылые и безличные. Со страданием, но без обещания. Потом повезла его к Бердяевым, чтоб сестру жены Бердяева {Евгения Юдифовна Рапп (урожд. Трушева, ум. в I960) -- сестра Лидии Юдифовны Бердяевой (урожд. Трушевой; 1889-1945).} увидел -- понравилась она ему как-то (и он ей). А я ей и выявила. Она довольна. Там тоже скушшно, но по-другому. Хуже, потому что притворяются много. Праздник "весны". Все в березах. Барыня в зеленой "тарталаме" ( так! ) {Имеется в виду -- тармалама -- плотная шелковая или полушелковая ткань.} автоматично до ужаса принесла корзину с ландышами. А у букета ландышей записочка со стихами о весне. Читали. И я с Карташевым. А сестра уж впилась в Карташева. Ы-ы-ы... <...>
8 мая.
8-е, 4 часа утра. Сегодня я писала портрет Лидии Юдифовны. Каждого из их семейства в отдельности с радостью принимаю (как легко было бы без Бердяева), а вместе не могу. Потом был Евгений Иванов. Он заходит часто. Рассказывал, как Розанов меня боится. Советовал даже мне не ходить к нему. А Розанов у Бердяева на "весне" отказался от меня принять из нашего "колдовского" дома книгу Танину {Татьяна Васильевна Розанова (1895-1975) -- дочь писателя.}, детскую, которую Дмитрий брал у него. Говорит: "и Татьяна! -- ни за что". Успенский говорит, что, если бы я вышла замуж, он бы принял меня. А тут говорит: "Карташев свой облик потерял!" И ужасается. И не понимает. Какая теперь полоса людей протестующих против брачной любви пошла, косяк. Евгений Иванов, Блок, жена, Гюнтер, его товарищ. Активно, сознательно, для приобретения, а не ради умерщвления плоти протестующих. Я думаю, это без внимания оставить нельзя. Должно же начаться какое-то возрождение личности. А может быть -- это выродки!