Ты подумай, какой у вас Д. Димочка -- самый первый (выпивший, оттого в глубине и восстающий на последних). Дмитрий -- мятущийся, выпивающий, и Ты -- твердая. На вас, в счет вас, следующие люди будут жить частью в новой реальности, переживать то же, но в новом, жить в новой реальности. Подумай, как это важно. <...>
Потом я упрекала Карташева в малой и "литературной" любви к вам. Потом -- м<олились>. (Не читали.) Потом говорил Карташев и впал в безнадежность от своей скудости. Ната ушла к себе (она очень похудела и совсем стала на вид скверная). А мы с Кузнецовым "оттирали" Карташева. После оттирания перестал трястись, утвердился, властно и радостно, серьезно под конец поцеловал в лоб нас и ушел. Надо оттирать неустанно. Но почему я всегда оттираю? Потому что лучше всех его знаю? Потому что больше всех сущностью на меня похож? Да везде нечеловеческие силы надо для бдения! А большие нужно, потому что без этого я его могу покинуть на одного себя -- это грех -- ему теперь из коренного одиночества вырасти надо, чтоб понять и вашу любовь к себе. Он ее не видит. Я ему говорю всегда одно -- сознайте себя, веря мне, что я знаю больше вас, чем вы! {8 мая 1906 г. Карташев писал З. Гиппиус: "Мучусь, ревную, не сплю и прихожу часто к безотрадному выводу, что надо бежать вон, бросить общую жизнь, забыть, не встречаться. Не с желанием изменить делу, но, конечно, с фактическим неучастием. Последствия грустные. Но сил моих нет выносить эту пытку сдирания с меня плоти и крови, т. е. лишения меня влюбленности и личной любви. Хорошо людям, прожившим жизнь, им, обладающим русалочьей породой, -- прописывать рецепты вселенскому человечеству -- бросить "глупую" влюбленность, "глупую" исключительно-личную любовь. Но мы -- обыкновенные смертные -- этого вместить не можем. <...> Итак, пусть вы -- правы. Но это для себя, а не для нас. Я страдать не хочу, да и не должен". (Карташев А. В. Письма Мережковским и Философову // Temira Pachmuss. Intellect and Ideas in Action... Op. cit. C. 653). }
<...>
15 мая.
<...> После обеда пришел Иванов Рыженький {Прозвище Евгения Павловича Иванова, принятое сестрами Гиппиус.} -- пока сидел с Кузнечиком. Кузнечик все начинает, все сближения или столкновения -- со своей специальности, вопроса наболевшего (и надоевшего даже ему) -- "пол". Пока я была в ванне -- говорили вдвоем долго. Я пришла к ним -- продолжали. Иванов говорит, что он девственник, потому что ощущает проклятие на себе, Божие. И если женится -- дети будут уроды (прокляты), потому что нельзя с этим сознанием идти во тьму -- безнаказанно. Люди чуют это проклятие. Например, Блоки -- Любовь Дмитриевна по существу мать, но подвиг ее тем сильнее. У него нет как будто радости в ожидании снятия этого проклятия. А о проклятии -- верно, по-моему. <...>
Вечером Кузнечик заснул от усталости и проспал до 3-х часов ночи (мучится реально от "несоединения" и "неосвящения"), А я с Карташевым долго говорила, копала его, чтоб сам перед собой сознался. Хотела узнать, что за специфический элемент в его влюблениях? Знаю теперь что. И это меня удивило как-то поражающе: "нежность", бездонная. Ведь в этом же "человечность", -- где же животная специфическая страсть? Погоди, я еще раскушу. Я опять в недоумении...
Вчера не молились. На мгновение вчера мне показалось, что Карташев очень точно и ярко понимает (может быть, неверное по существу), но мое, то, что я принимаю, как истину. Какой ждать любви (обращаясь лицом к миру личному ). Жажда дать миру лицо. Вот основа всего и даже половой любви. Потому что это в сущности одна часть, не все. А может быть, пол даже не часть наравне с другими, а гораздо глубже, потому что дает звук, вкус, соль миру. Лицо миру. Я еще не знаю ничего. <...>
27 мая.
<...> Потом вот вечером я сцепилась с Карташевым опять на ту же тему; старалась, чтоб не боролись в нем 2 закона, а чтоб знать -- чего сам, его "я" хочет. Говорил, что не все в мире принимает. Проклятие чувствует и радость. Вообще, либо не договаривал, либо сам путался. Ната впала в безнадежность и заснула. Кузнечик молчал. Я хотела, чтоб уяснил бы, против чего и за что в своем праве стихийной влюбленности он борется. Стихийность -- закон, почему в этом законе он не признает абсолютной правды и не отдается ей без борьбы, потому что только не борись -- и будешь во власти. А он до конца не хочет. Почему? И боится, например, соблазниться, -- боится опытов. Сам ли он и стихийно и сознательно не хочет? Или и это противоположный закон, аскетическая школа? Стихийность ли в этом протесте, органичность, или же головное решение (за которое нас всегда упрекает, за отвлеченность). Хочу узнать, борется ли в своей полноте и достатке за влюбленность против физического соединения как окончания, и сознательно, и инстинктивно, или же от страха и от недостатка, от школы -- удерживается, лишь сам себе втайне признаваясь в мечтаниях, как вершине блаженства. Беспощадно хочу знать. Ему ведь непривычно так разговаривать -- он и стыдится, и скрывается. <...> И когда я сказала, что теперь как мировое явление у людей явилось сознание не всему в мире покоряться, снять проклятие, -- он оправдывался. Говорит -- я же это знаю, я же это чувствую. Чувствует, что расходиться нам не надо, и уезжать домой, потому что каждый день что-нибудь уясняется и сознание утверждается. <...>
4-6 июля.