А вчерашний вечер (воскресенье), в сущности, был кошмар, но с точки зрения нашей истории и важен. Но мне лично было так трудно и сомнительно, что я рыдала от одиночества и безумно хотелось одну тебя, рыдала, что тебя со мной нет. И думала и молилась. Ослабела и впала в безнадежность от собственной лжи. От того, что, видно, никогда не увижу того, что хочу я, рыдала о небесных миндалях, о чаянии моем (и твоем), как о неосуществимом. Одним словом, была в Димочкиных {Димочка -- Д. В. Философов.} сомнениях. Со страданиями готова испытания на себя принять, но только не ложь. Ложь -- грех, и иного греха нет. Пусть, правда, ложь выявляется до дна, ложь -- пустота. Если пустоту облекать, воплощать, -- ложь переходит в грех, который ведет к унынию, тупости и такой безнадежной плоскости, которая пала на меня. Расскажу все по порядку. <...>
Воскресенье была погода ни то ни се, полуветер, полудождь. Кузнечик как-то перед дождем спал, перед обедом мы занимались. Карташев тоже что-то делал и спал. Под вечер перед ужином (мы в 2-3 обедаем, а в 10 часов ужинаем и чай пьем), не помню по какому поводу, пустяковому, завели мы разговоры... Я еще спросила, приставали ли к Карташеву проститутки, по поводу Кузнечика, который дал одной один рубль, безработной проститутке в пустом Д<оме --?> т<ерпимости --?>.
Кажется, да, что-то было у меня нарисовано на бумажке на столе, -- Кузнечик голову довольно противную нарисовал, женскую. Карташев что-то чиркал. Я и говорю в шутку -- вот и вы нарисуйте ваш идеал, из тех женщин, которые вас привлекают, из ваших "гниленьких блондинок". (У каждого своя "полная брюнетка". У Карташева "гниленькая невзрачная блондиночка" -- идеал влечения.)
Нет, говорит, я не умею рисовать. Тут Кузнецов что-то о гнилости заговорил, что тела есть гниленькие, и пошли они с Карташевым смаковать, какое такое понятие "гниленький". Кузнецов, оказывается, теперь лепит такие тела, свою "болезнь", как он говорит, воплощает, даже за несколько дней гриб раскисший увез в город с собой для натуры. Такое это тело, будто кожа утоньшилась, и яблоко налилось, и будто яблоко это лежалое, побитое, подгнившее. Без упругости. -- И такое внутреннее ощущение, ощущение тонкого покрова плоти -- проникновенность. Для примера Кузнецов мою руку взял -- покачал, говорит -- вот, здоровая рука. Кузнецов Карташеву говорит, где "гнилость" в теле чувствоваться может. Вот, говорит, ноги сверху, руки, пространство между шеей и грудь сверху никогда в гнилости чувствоваться не могут, а вот снизу грудь часто бывает так. Говорит: вот я теперь женщину леплю: тело у нее моложе, лицо старше и т. д. Сошлись мужчины и говорят, такое впечатление. Ната ушла, кажется, в глубине возмущенная смакованием, у Кузнечика отношение отрицательное, как к минусу, как к болезни, у Карташева положительное, как к плюсу, к здоровью. Сами этой разницы не подозревают друг в друге и развивают тонкости. Пошли вниз, чай пили -- все говорили. Я тоже в душе, инстинктивно, за себя возмутилась, потому что почуяла эту "гниленькость" Карташевскую и на себе, этого Карамазовского "цыпленочка" {Карамазовский "цыпленочек " -- символ сладострастия и похотливости Федора Карамазова -- героя романа Ф. М. Достоевского "Братья Карамазовы" (1879).}. Помнишь, в самом начале в Заклинье? {Мережковские жили на даче в Заклинье под Лугой летом 1902 и 1903 гг.} Стоптанные туфельки, пухленькие ручки и т. д.
Нельзя непосредственно внутренно не возмутиться за себя. Слушай дальше. Сначала стало противно и не могла скрыть долго, безнадежно как-то противно. Но я знаю, что это не должно, это ощущение противности остаться. Я победила <его> в себе. Сначала было желание оставить их себе смаковать и себя, себя унести. Для всех осталась. Ната, уткнувшись в книгу, читала почти вслух что-то, не слушая. А я сначала, когда Кузнечик сказал, что я угнетенная, говорю, что мне просто противно и больше ничего. Потом преодолела и думаю, до конца доведу. Пусть. Кузнечик спрашивает его, -- а как Тата, по-твоему (они на "ты"), имеет "гнилость"? (Иными словами, чувствуешь ли ты сладострастие, имеешь ли похотливую слюнявость, карамазовщину?) Сначала как-то мямлил полу хохоча, а потом говорит, когда уж и я сказала, что да, говорит, да, некоторые части имеют "гниленькость". Я уж после окончательно себя одолела и решила его разжигать до какого-нибудь пункта. Начали опять говорить. Не помню последовательности. Скажу отрывки. Кузнечик доказывал, что гнилость -- ощущение -- есть болезнь, декадентство. Я пыталась выяснить, какой Карташев представляет себе идеал гниленькости, влечения -- отдельное ли это имеет в нем место, зависит ли это у него от эстетики, если взять в чистом виде, или же идеал влечения может быть и некрасивый, даже до старухи с отвислым животом. Говорит -- если, не смешивая в себе с другими требованиями, других сторон своего "я", то не... зависит; (то есть я хотела узнать -- правда ли это у него есть эта похотливость). В чистом виде вот это что значит: он говорит, как будто бы изысканный развратник, даже до растления детей, со слюнным течением, масляными глазами: "я люблю мяконьких, нежненьких девочек". Все ему говорила, но отвлеченно, не от себя, а чтоб выяснить только, говорю -- это "и -- цыпленочку" (так!). Говорит -- "да, не скрываю. Я всегда понимал Карамазова, думал, что мое ощущение похоже. И не скрываю!" При этом до глубины возмущается, искренно, когда говорит: "вы мне навязываете "не мое", что мне нужен брак. Мне говорят: вам надо бабу!" Я ему и говорю -- конечно, иначе аскетизм опять. "Да, тут, безусловно, нужен и аскетизм, я не могу не ненавидеть мужчин. А женщин, как более закрытых в этом, мне точно скучно. От того, что я не желаю брачной любви и не хочу детей, я теряю мало, а приобретаю много". (Я чую, что, может быть, все это голова.) Говорю: инстинкт вы ваш утверждаете -- почему не утверждаете до конца? А головой решаете, что не должно быть. Рассердился.
Говорит: "Я сам за себя отвечаю. Дожил до тридцати лет. Как я могу утверждать собственное уничтожение? Да и вы не понимаете, значит, раз утверждаете, что головой можно что-нибудь победить, очевидно, у меня и другой инстинкт. А только женщины в этом от мужчин отличны: у них любовь начинается с духовного начала и кончается телесной, а у мужчин с самых низменных инстинктов и потом женщина делается божеством. Если Зинаида Николаевна занимается вопросами "пола", то тут ей одной не разобраться, надо помощь сознания и мужчины".
Лежит на диване. Померк. Ната ушла спать. С Кузнечиком сидим. Говорю -- вот, Кузнечик мимо этой гнилостности не проходит, не замечая, но относится к ней сознательно, а вы утверждаете в себе "цыпленочка", эту похоть, которая безусловно есть, если не уничтожение своей личности, то уничтожение другой, потому что личность со своими личными качествами, со своей сущностью не вмещается в личность другого, если отражается чисто индивидуально в том человеке, который ее воспринимает. Например, Карташев -- своей гнилой рукой, Тернавцев -- бедрами и т. д.
Он говорит: я заговорил с вами о гнилости, но другие требования свои, всю полноту, я не выставляю теперь. Говорили об одной стороне. И я ее утверждаю, потому что через нее познаю плоть.
Я ему не верю. Не верю я его инстинкту аскетическому. Силен "цыпленочек" и главен пока. Если есть и если силен, то нечего его и скрывать. Знать хочу, истина в нем или самосохранение рассудочное. Все время имела в голове Димочку {То есть Д. Философова.}. И захотела я узнать еще поглубже сторону его "цыпленства". Сказала Кузнечику (уже поздно было), что хочу с Карташевым поговорить вдвоем. А сначала, когда он лежал, я около него на тахте сидела, и мы говорили с ним и с Кузнечиком, что Кузнечик в типе, чтоб иметь страсть Дмитрия Карамазова, а Карташев -- отца Карамазова. Кузнечик ему говорил: "Отчего бы мне к Тате страстью не воспылать? Помнишь, на болоте, как мы с ней "спевались"?" Спрашиваю я его, понимает ли он Дмитрия Карамазова? Говорит -- понимаю. Слушай дальше. Карташеву я еще говорила: я бы хотела в 10 раз сделаться гнилее -- что бы вы тогда? Говорит -- довольно, все в гармонии для меня.
После прогулки. 9 часов вечера.