<...> Дальше теперь буду продолжать с того места, с того конца, как я с Карташевым говорить хотела. Еще при Кузнечике, когда он говорил -- отчего не влюбиться бы ему в меня, страстно. Я так стала Карташева дразнить, чтоб еще разжечь, говорю -- почему бы нет, что я, не женщина?!! (Так, будто мне до дна весело.) Говорю Карташеву: -- "Пойдем, "цыпленочек", к старушкам болотным {"Болотные старушки" -- фантастические существа, наподобие "болотных чертеняток", "болотных попиков", "болотных полууродцев-полудухов" из альбома Т. Гиппиус "Kindish" ("Детское"), Об альбомах см.: А. А. Блок. Письма к Т. Н. Гиппиус / Публ. С. С. Гречишкина и А. В. Лаврова // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1978 год. Л., 1980. С. 210-211.}, недаром на шабаше хочешь лягушечку поласкать, цыпленочка пощупать?" Да так к нему прямо и наклоняюсь. Ты думаешь, я не умею? Ты не знаешь. (И Димочка не знает: я с ним хотела турецкий танец потанцевать -- не захотел.) Ведь подумай, каково ему-то: прямо, чуть не "впилась жарким поцелуем". Говорю: вдвоем пойдем, миленький, со мною. Потом говорю, что хочу знать, когда он и что во мне гниленькое видит, пусть, вдвоем, мне одной скажет. Тут-то, думаю, и увидим. (Ты думаешь, мне Ремизов чем родственен, какой подземностью?) (Да, еще раньше я о 2-м закате говорила. Что 2-й закат -- рубеж, что человек достигает ощущения своего одиночества, и тут у него веселье, потому что он как бы владыка и над существами, которые не ведают любви и хотят воплотиться, -- и страх, потому что как бы опасность у него, соблазн уничтожиться, потому что те тянут его к себе в небытие. Второй закат со страхом -- еще близко к тем, шабашным, второй закат с весельем -- уже шаг в другую сторону, к утверждению себя в любви. Ну, это можно бесконечно развивать {В июле 1905 г. Т. Гиппиус в письме к А. Белому комментировала этот, часто употребляемый ею образ: "<...> Слушайте Боря, слушайте и скажите мне -- "правда" ли здесь, или мое это -- ощущение. Думала, кто в этом ближе мне? (нашла, что вы -- вы закатам родной). Не объяснять вам буду. А вот как соединить в одно с Главным? Есть ли вообще 2-й закат? Помните, Боря, когда первый закат потухнет. Краски умрут, умирает он. Умер. Все тихо, а земля еще светится. Вдруг вам делается беспокойно, жутко. Вы ищете отчего, оглядываетесь. Вам кажется, что вы не один. И видите, что на землю легла тень -- одна на всю землю. Глаза подымаете наверх. Вот разгадка: это второй закат!! Сердцу радостно и страшно. Выше запада -- небо накаляется, просвечивает насквозь розовым светом (это не цвет). На земле нет теней, как от раскаленного металла нет тени. Одна тень на всем, земля потускнела и запаутинилась: прикрывается как может серым туманом разделения: земля темная, небо светлое. Разрыв. Временный. Это время переходное. Земля прикрывается, п.ч. это момент перехода -- от смерти дневной жизни к возрастанию ночной. В природе. В это время все возможности открываются. Момент напряжения. Невыявленное в человеке заглядывает в омут, ищет, и те оттуда к человеку тянутся -- жить хотят. Тогда все возможно. Двойная жизнь, двойная природа, двойной человек. Веселье до опьянения, яркое, до безвозвратности. <...> Потом 2-й закат выливается в первый, небо потухает, земля от этого светлеет. Делается спокойнее и мирнее. Я думаю, что на 2-м закате надо приобщиться природе, чтоб быть в ней со Христом. Чтоб слитной жить с весельем, а не созерцать величие ее в одинокой грусти. Войти в Лоно. Но не одному. Одному не войти. <...> Ночью -- жизнь своя, человек, не пройдя через страх второго заката, -- чужд ночи. <...> Кому родственны мои скитания по 2-м закатам? Никто не знает захвата на 2-м закате!!! Без него -- ужас. Боря! Неужели это только мое. Нет 2-го заката? И нет правды в моих словах?!". (РГБ. Ф. 25. Карт. 14. Ед. хр. 7. Л. 4-5 об) }. Пока не к делу).
_________________________
Кузнечик ушел, а я его стала спрашивать, тут уже серьезнее опять несколько. Он говорит: вы моей плоти не бойтесь (!), я уже много думал, и знаю о себе; говорит -- всякий мужчина то испытывает, что я, только он стремится сейчас же к...
После чая.
...обладанию физическому и не сознает и не разбирает в той мере, как я, и не ощущает. А ощущать "гнилость" вот что значит: какая-нибудь одна часть тела или лица начинает как будто просвечивать сама, так ярко ощущается, будто зрительное ощущение -- края резко контурами огненными обведены и внутри не жар, а будто коньяк пьешь, так жжет не спаляюще, а согревающе. От этой части -- на тело, на другие места -- свет разливается, или лицо освещается. Говорю -- ну, а у меня где? Говорит -- в лице, в глазах, около глаз есть такое место, а от глаз и на лицо. Нос, например, другое, нос уже нежность возбуждает, а усы на губе -- очень важно. А еще "гнилость" -- от походки вбок наклоненной. И, говорит, если б рост ваш или талия длиннее, не было бы того. А я говорю -- ну, а если у меня шея голая, тогда? А тогда, говорит, шея нежная, и "гнилость" не в ней самой, а на нее разливается, и именно не сзади, а спереди. Я, говорит, говорю откровенно и прямо, что во мне зверь есть, но не только, и не лишайте меня всего, что во мне. Я, говорит, и трогательность чувствую бесконечно, как к ребенку, и нежность бездонную, и вакханизм <так!> необходимо и эстетику (о "Главном" -- стыдится всегда говорить. И тебе обо мне, не мог писать, о соединении в "Главном" {См.: Карташев А. В. Письма к Мережковским и Д. В. Философову // Pachmuss Т. Intellect and Ideas in Action... Op. cit. P. 649-707.}). К Зинаиде Николаевне <чувство> было неполно, потому что были только "гнилость" и эстетика. А тут, у вас, говорит, полнота, и правда для меня.
Этого мало всего. Когда говорил, меня обнимал и трогал руку всю с начала; я решила -- до дна, только уж реагировать сил не имела, а думала -- пусть, ощущаю "нечистоту" прикосновений, уж сколько могу -- стерплю. Нарочно не уходила, сдержалась. Потом в шею стал целовать и ниже. Я очень содрогалась внутри. Конечно, писать, насколько содрогалась, нечего, ты чувствуешь сама. Димочку помнила и ради него, а через него ради всех -- испытывала Карташева и себя {Татьяна проводит параллель между собой и Философовым, подразумевая неудачную и трагическую попытку влюбленной З. Гиппиус соединиться с Философовым (в июле 1905 г. в Богдановском). Философов не смог ответить на ее чувство и чувственность, он писал ей: "При страшном устремлении к тебе всем духом, всем существом своим, у меня выросла какая-то ненависть к твоей плоти, коренящаяся в чем-то физиологическом. <...> Если рассуждать грубо, можно сказать, что такое чувство должен испытывать всякий человек, соединяющийся с другим без полового влечения". (цит. по: Злобин В. А. Тяжелая душа. Вашингтон, 1970. С. 54 (глава "Гиппиус и Философов")}.
Опыт, Боже, какая это гадость! Какая серая скука, и даже уничтожение возможности радости. (Потому что "Ради" -- точка отправления, не до дна истинная.) Стыд, гнусность. Насколько Карташев был правее меня в это время. Я ему и сказала твои слова, что он богаче меня теперь. Слушай еще.
Обнял меня и к себе прижал. Я наклонилась к нему, опираясь на диван, а он губы разжал и как бы не то целует меня, не то дышит так. А я все наблюдаю, как он дальше будет. А он в упоении повторяет: Господи, это лучше, чем мечты, это реально! Ужас! ужас! Боже, какая радость, какой экстаз! Ужас! ужас! И все не кончает. Смотрю на него, и мне даже показалось, что так побелел весь, глаза закрыл и будто бы в обморок упадет. Испугалась и говорю -- спать надо, идите, довольно.
"Уж спать?" Долго оправлялся, радостно утопая в блаженстве. Чувствовала его богатым и правым (относительно), а себя скудной и лживой перед ним. Ушел в садик, потом к себе, а я со своей серой гнусностью в душе стала завиваться.
Легла спать, безрадостно и плоско. Тут и рыдала о тебе. Не то, не то. Будто: "то", но от этого еще хуже, потому что ощущаешь ярко, как подобно должно быть, чаянье ближе от сравнения. Где здесь наше, атмосферно-специфическое? Моя гнилость привела бы его в то же упоение и в Заклинье (помнишь, пухленькие ручки и т. д.). В чем же он меня утверждает, мою радость ему же в Главном, и свое отношение к Главному в связи со своим отношением ко мне? Где я была во время его экстаза и упоения моим телом? Я ему не отвечала, и он знал, что я не ощущаю его, -- и не удовлетворялся. Все его богатство это -- и с "цыпленочком" даже, я, как и ты, не хочу, чтобы вынес вне, раз для него это правда. И я принимаю, пусть пока я беднее, лживее, все, что угодно. Но и во мне есть какая-то правда. Я утверждаю, что правда его -- и общая и относительная. Я в своей и в Божьей правде, он в своей и в Божьей. Для меня источник любви -- отношение человека к Главному, ощущение в себе любви к Главному через человека. Тогда источник вечный, радостный, и ничего нет здесь запретного. Показатель истины есть внутри человека дух силы, радости, любви, полета и всемогущества через Любовь к Богу и Бога к тебе.