Ничего не понимали, но все, в те годы, тосковали, метались, удушались. И, кажется, без различия кругов и возрастов.

Не знаю почему, у меня родилось убеждение, что если стоит еще надеяться на кого-нибудь, то вот на самую раннюю молодежь, на полудетей, на людей послезавтрашних. Очень уж насмотрелись на "седых и лысых" (как мы говорили), на нашу "передовую" интеллигенцию, болтающую и топчущуюся на месте. А между нею и даже "официальной" молодежью, т. е. студентами и всякими молодыми людьми от 25--30 лет, -- лег провал. При мне один пожилой интеллигент-общественник просил: "Дайте мне хоть одного студента! Покажите мне живого студента! Чтобы он сидел здесь, за этим столом!".

Но студент на интеллигентском собрании ему не дался, а, пожалуй, не по его вине: "официальная" молодежь (среднемолодые) была тогда какая-то разбросанная, раскисшая и в корне серая. Миновав полосу самоубийств (десятые годы), она пошла туда-сюда забавляться, если "так" не проживала. Мне эта "молодежь" была уже несколько знакома и в высшей степени меня не интересовала. В суде над ней мы очень сходились с покойным профессором М. И. Туган-Барановским, старым моим приятелем.

- Да, из этих ничего не выйдет, -- говорил он, покачивая головой. -- Я присматривался довольно. Они уж свое пережили. Или не дожили, что ли... Но какие-то свернувшиеся, как молоко свертывается. Пожалуй, вы правы, надо на маленьких смотреть, что, вот, из них будет... Есть и сейчас любопытные.

О, конечно, есть! У меня уже имелось в то первое время несколько закадычных приятелей и приятельниц младшего возраста, из самых "зеленых".

Буду говорить откровенно: я не знаю, давали ли мне мысли о них -- они, или сами оказывались моей выдумкой. Герои пьесы "Зеленое Кольцо" списаны с реальных мальчиков и девочек, это факт; но были ли они в действительности такими, или делались такими, идя навстречу моему воображению, -- вот чего я не могу решить. И теперь, глядя назад, склоняюсь к последнему предположению. О, не о притворстве или обмане речь: обмана ни с чьей стороны не было. Но очень возможно, что натиск моего "должного" изменял и подменял, для них же самих, их "данное"... Впрочем, не стоит разбирать: и они, и я, равно были тогда убеждены, что "Зеленое Кольцо" -- это настоящие они. Взяли эту пьесу, как свою, повсюду принялись заваривать у себя Зеленые Кольца. Действовали самостоятельно, как -- не знаю, но в то время верилось, что отлично.

Однако пьеса -- дело попутное, не ею же исчерпывался мой интерес к молодежи? Да и хорошо пять--шесть "героев", но если они и ласточки, -- допустим! -- весны-то они не сделают... И, естественно, около этого первого ядра, круг начал расширяться.

"Литература" и мое некоторое положение в ней сослужили свою службу в деле сближения вот с этими первыми "младенцами". Ведь они имели для меня смысл вне их семьи, вне своего круга, каждый как отдельный человек. И "литература" оказалась прекрасным предлогом. Но она же, впоследствии, погубила круг расширенный... Не буду, впрочем, забегать вперед, да и не это интересно. Просто расскажу, что помнится. Без имен: мы ведь не о каждом знаем, жив ли он, или не погиб ли духовно... не обо всех знаем все, и потому не надо имен.

III

Мое главное стремление -- не играть никакой роли в данных сборищах. Пусть приходят друг для друга, а не для меня, и соединяются, если могут и хотят, друг с другом. Для этого я предоставляю им физическую возможность -- вот эту мою длинную большую комнату с четырьмя окнами на Таврический сад, каждое воскресенье, от 2 часов до 7.