Жизнь показала, что мы ошибались. Ни тогдашним старшим, ни младшим, одинаково не было суждено "так пройти". Может быть, и младшие носили в себе те же задатки "эстетства"; но слившись, в катастрофе, со старшими, они вместе прошли жизненный опыт, вместе приобрели "преждевременные седины" и... новые идеи: жизни, родины, ее государственного и всяческого благоустройства. Мне кажется, что это именно бывшие "младшие" вносят самые отрадные, самые новые ноты в общий хор, которые еще создают в нем диссонансы, -- видимые противоречия. Это наиболее молодые из всей старшей молодежи замечтали первые о "родине", о "верховности ее идеи", об ее "благоустройстве", да, пожалуй, и о "простой Жизни" в ее конкретности; недаром не говорят они о "дерзаниях" и не заняты "избиением богов" во имя отрицания "нового"... В хорошем смысле "мечтательного", т.е. горяче-порывного, устремленно-волевого, -- очень много в этой молодой "идее верховной родины". "Иного задания, кроме благоустройства родины, у нас нет... России нужны инженеры, мосты, хлеб...". "Дальше мы не заглядываем: нам некогда...". Некогда, потому что "мосты строить" надо немедленно, сейчас, сию минуту. Россия нужна им немедленно. Прекрасные цели. Близкие, конкретные цели. Такие ли уж близкие и конкретные? "Тут наше расхождение с отцами...", -- прибавляет один. Трудно, однако, представить себе, чтобы и "отцы" были против "ремонта путей" и стояли бы за свои "воздушные замки", если бы... если бы для немедленной конкретной работы "детей" не существовало конкретных препятствий. Но этой конкретности молодой романтизм не видит, он глядит поверх. В новой любви к "родине" еще есть элементы любви к "Прекрасной Даме". Это хорошо, что-то из этого должно остаться навсегда... а в чем-то придется, все-таки, "спуститься на землю", потому что все-таки сейчас, сию минуту, "мосты", к которым рвется молодежь, -- остаются "воздушными".
Вот иллюстрация: как доказательство, что и молодежь в России (в URSS) "одушевлена теми же идеями, стремлением к реальной работе", пражские студенты приводят письмо одной курсистки. Письмо убедительное; но кончается оно коротенькой фразой, маленьким дополнением -- потрясающе значительным: "...только бы хоть немножко свободы...". Немножко -- заметьте, немножко! -- свободы. Ужаса и реализма этих слов не увидели "здешние". Бездомная воля отучила их понимать, что такое неволя и какие рождает она невозможности. Оттого и отвечают они на робкие слова -- "хоть немножко бы свободы" -- поверх этих слов: "Надо работать (строить мосты) вопреки невозможности, несмотря на невозможность..."
Но, повторяю, это не вина; это не старый, а новый романтизм, ищущий и не вполне еще нашедший свое подлинное содержание. Вчерашняя "младшая" молодежь только что расправляет крылья.
Ну, а сегодняшние "младшие"? Чего хотят они, уже никакой осязательной связи с прошлым не имеющие, рожденные в катастрофе и ею выкинутые на чужие берега?
Насколько могу судить (да и кто имеет данные для широкого суда?) младшие совершенно совпадают со старшими братьями в их "новом". Они не каются, -- в чем им каяться? И, не имея покаянной, всегда раздражающей, психологии, не заняты наступлением на "отцов". Да где их "отцы", кто? Им как бы все -- деды или даже "прадеды". Для них Достоевский, Михайловский и Милюков в одной и той же перспективе.
Я приведу собственные слова одного из "младших". Путаница и противоречия -- это уж надо принять! Но сквозь них все-таки можно уловить и совпадения с идеями "старших", и собственные прибавки: "За Россию, конечно, прежде всего, за Россию и против большевиков. Скажу о моих сверстниках... Есть и такие, которые не задумываются. Меня страшит их будущее, но сейчас я всех люблю, многих очень уважаю. Только от одного я слышал оправдание большевиков. Только от одного! Свержение большевиков -- это для нас ясно, это для нас первое. Но дальше. Как мы будем строить Россию? Я говорю не только о мостах (и тут "мосты!"), они само собою, в нас много практического чувства, каждый знает, чем станет по окончании гимназии, -- в особенности привлекают призвание инженера и доктора, -- но ведь Россия не одно внешнее благоустройство; не вся ее сила только в нем, и любовь наша к ней не за благоустроенность же. Все же понимают, что нужна "огненная Россия", пусть тихое пламя, но внутри пламя. У некоторых вера в искусство: красивая нравственная жизнь облагородит, уравнит всех. Один сказал: театр и церковь спасут Россию. Это вера в красивое и вера в чудо. Довольно ли этого? Нет, конечно..."
Далее идут бесчисленные ссылки... не на русскую "литературу" даже, а на русских писателей; и на всех -- как на действующих, как на живых в живой России, от Гоголя, Некрасова (да, и Некрасова, бывшим "эстетам" неведомого) до Чехова; и с Удивлением начинаешь понимать, где подземная, крепкая, связь "младших" с Россией и куда переместилась борьба с "отцами-прадедами".
"Да, последний рассказ о России -- "Скучная история" Чехова. Но мы не хотим, чтобы вернулась "Скучная история". Это -- ложь старого мира, все, что убивает действительность, давит, дробит жизнь, порождает унылых людей..." "Борьба в русском сознании -- моя мука. Все мои чувства и мысли в этой борьбе. Между Толстым и Достоевским страшная и страстная борьба -- за жизнь. Я верил в "страдание". В России много тихих, далеких углов, где много и крепко страдают. Умирают в страдании за других. Клевета, что интеллигенция за проволокой только жалко моргает, как заяц, битый обухом. Я жил с теми людьми в тяжелое время 1917--1921 гг. Я знаю их смирение и величие, их самозабвенное страдание... а жизнь проходит и уходит. Вся ли правда в одном страдании, в великой покорности до конца? Одною ли ею создается огненная Россия?..". "Может быть, ни "огненной", никакой России не будет, может быть, для всей современности.
Склоняется солнце, кончается путь,
Ночлег недалеко, пора отдохнуть, --