К этому воистину ужасному по жестокости письму я вернусь; а пока хочу сделать маленькую выписку из моего "Петерб. Дневника", -- не для того, конечно, чтобы решать загадку Черткова, а просто чтобы прибавить мое впечатление от этого "самого близкого и нужного" Толстому человека к впечатлениям других лиц, с ним, встречавшихся.
28 мая 1915 г. (Война.)
"...Не хочется писать, приневоливаю себя, пишу частные вещи... Вот был у нас Шохор-Троцкий {Тоже толстовец, не из видных.}. Просил кое-кого собрать, привез материал "Толстовцы и война". Толстовцы ведь теперь сплошь в тюрьмах сидят за свое отношение к воине. Скоро и сам Шохор садится.
Собрались. Читал. Иное любопытно. Сережа Попов со своими письмами ("брат мой околоточный!") с ангельским терпением побоев в тюрьмах -- святое дитя. И много их, святых. Но... что-то тут не то. Дети, дети. Не победить так войну!
Потом пришел сам Чертков.
Сидел (вдвоем с Шохором) целый вечер. Поразительно "не нравится" этот человек. Смиренно-иронический. Сдержанная усмешка, недобрая, кривит губы. В нем точно его "изюминка" задеревенела, большая и ненужная. В небросающейся в глаза косоворотке. Ирония у него решительно во всем. Даже когда он смиренно пьет горячую воду с леденцами (вместо чаю с сахаром) -- и это он делает как-то иронически. Также и спорит, и когда ирония зазвучит нотками пренебрежительными -- спохватывается и прикрывает их смиренными.
Не глуп, конечно, и зол.
Он оставил нам рукопись "Толстой и его уход из Ясной Поляны", -- ненапечатанная, да и невозможная к печати. Думаю, и в Англии (где он хочет ее печатать). Это -- подбор фактов, как будто объективный, скрепленный строками дневника самого Толстого (даже в самый момент ухода). Рукопись потрясающая и... какая-то немыслимая. В самом факте ее существования есть что-то невозможное. Оскорбительное. Для кого? Софьи Андреевны? {Напоминаю, что в то время (Ч. хотел печатать это немедля) С. А. была еще жива.}). В самом подборе фактов, да и в каждой строке, -- злобная ненависть к ней Черткова. Оскорбительная для Толстого? Не знаю. Но для любви Толстого к этой женщине -- наверно.
На рукописи прегадкая надпись -- просьба Черткова "ничего отсюда не переписывать". Как будто кому-нибудь из нас пришло бы в голову это делать!
Перо Черткова умело подчеркивать "убийственные" деяния Софьи Андреевны. До мелких черточек. Вечные тайные поиски завещания, которое она хотела уничтожить. Вплоть до шаренья по карманам. И тяжелые сцены. А когда, будто бы кто-то сказал ей: "Да вы убиваете Льва Николаевича!", она отвечала: "Ну так что ж! Я поеду за границу! Кстати, я там никогда не была!"".