Печальна судьба Горького, и он ее недостоин. Он совсем не "ничто", он каким был, таким и остался. Если последние, сегодняшние, его произведения -- "Городок Окуров" {Только что г. "критик" "Современного мира" (No 10), решая вопрос "Быть или не быть русскому символизму?" -- порешил самое себя в трех словах. "Горький, -- припечатывает он, -- создал произведение величайшей важности, -- произведение, которое в русской литературе займет место рядом с "Мертвыми душами" Гоголя" (sic! -- так! (лат.). Из человеколюбия я не оглашаю имени автора этих строк.}, "Чудаки" и др. все-таки хуже первых -- не он виноват. Виноваты те, кто, вместо тихого признания таланта, сделали Горького идолом и заставили его поверить в свое идольство. Талант истерся от непрерывного напряжения удержаться на идольском месте, непрерывного -- и напрасного.
Я вспоминаю это все для того, чтобы подойти к другому, новейшему, идолу -- к Л. Андрееву. Он еще стоит, хотя сильно пошатывается. Уже зареяли над ним первые воронята -- анонимные репортеры мелкой прессы. Так всегда бывает: кто больше хамит -- тот первый спешит плюнуть в лицо, когда уже не страшно. Я убежден, что и у Л. Андреева был когда-нибудь светлый момент, и он мог произнести наивные и верные слова: "Конечно, я талантлив... Но нельзя же так..." Но светлый момент, на общее горе, исчез бесследно; обеспамятел писатель, и, конечно, уж не прийти ему в себя, так же как и Горькому.
Сравнивая эти два средние таланта, этих двух писателей, таких близких между собою не по одной судьбе, а по ясной преемственной связи, я все-таки должен признать, что Горький талантливее, вернее, и, главное, умнее Л. Андреева. Разница в росте не очень большая, но она есть. И Горький, -- что важио, -- гармоничнее Андреева. Его мысли, его желание, его тема -- в большем соответствии с его силами; Леонид же Андреев только и делает за все годы успеха, что покушается на избранную им тему с негодными средствами.
Содержание Горького очень определенно: человекоборение. Человек встает на человека, за человека, во имя человека, ради человека... и т. д., как угодно, но все в одном круге. Этот круг, в меру среднего таланта, Горьким использован -- и Горький поныне ему верен. Пытался он как-то подделаться под новую терминологию, объявил в "Исповеди", что человечество, народушко, -- Бог, но из этого ничего не вышло.
Л. Андрееву возиться с "голым человеком" показалось мало. Он поприслушался к Горькому и, взяв у него "человека", решил, что особенно "гордо" быть человеком, который борется... со стихией, с мирозданьем, с Космосом, с хаосом, -- с Богом. Надо, во-первых, приделать человеку большое "Ч", а во-вторых, поставить его лицом к этому самому Космосу (тоже с большой буквы) -- и пусть спрашивает. "Да Ты... Да Я... А Ты что? А коли так, Я"... и проч.
Л. Андреев попал на это не сознательно, и даже индивидуального тут не много; по выражению одного писателя, теперь все гимназисты только и делают, что становятся перед Космосом и "вопрошают". Андреев попал в жилку, стал выговаривать слова, которые у гимназистов не выговаривались, а только "горели в душе". Естественно, что гимназисты узнали родного, возопили от радости и стали его качать.
Общее наше гимназичество нашло своего пророка. Если бы Л. Андреев был способен хоть отчасти понять свою тему, -- он понял бы, что для нее нужен не талант Достоевского, -- зачем! это не обязательно, -- нужна хоть какая-нибудь прикосновенность к истории человеческой культуры, хоть малейшая работа ума, хоть тень философии. Наши гимназисты прочтут Бюхнера -- и тотчас же становятся перед Космосом, считая, что образование их раз навсегда закончено. В постойном гимназичестве, в вечной невзрослости пребывает и Андреев, полагая, что достиг самых "гордых" пределов человечности, а ежели чего не хватит -- силой творческого гения прикрыть можно. Существует мнение, что ум вредит художнику, разъедает талант. Даже если это верно (верно ли?), то неужели скажем, что... отсутствие ума художнику помогает и талант этим питается? Можно ли представить себе... ну хоть Ивана Карамазова дураком? Или Печорина -- не умеющим связать двух мыслей? Или Демона -- полуидиотом?
У Л. Андреева поразительна глупость его героев. Это помнится, отметил и Мережковский. Гоголь мечтал "выставить черта дураком"; Л. Андрееву удалось воплотить эту мечту -- в Анатэме. Глупее Анатэмы разве одни "батюшки" которые такого дурака испугались и вымолили на него запрещение. Запретный -- он только слаще и соблазнительнее стал для недоумков.
"Gaudeamus" {"Возрадуемся" (лат.) -- название старинной студенческой песни.}, последняя пьеса Л. Андреева, та, по поводу которой зареяло над "обожаемым" первое воронье, -- ничуть не хуже предыдущих, совершенно так же плоха. Стояние перед Космосом замаскировано "простотой реализма", но маска дырявая, и, в сущности, все на своих местах. Мы узнаем из "Gaudeamus'a", что студент, будь он стар или молод, совершенно такой же пошляк и болван, как граф Лоренцо ("Черные маски"), как рабочие ("Царь голод"), как все герои (имена их ты, Господи, веси!), всевозможных общественных положений -- до положения Дьявола включительно. С одной разве внешней стороны "Gaudeamus" похуже старых пьес Андреева: язык побезграмотнее (наскоро пишет!), банальности побольше. Но и то! Если вспомнить оскорбительные безвкусицы "Голода" и "Масок"... пусть уж лучше пишет по-газетному.
Есть еще одна пьеса у Л. Андреева, не новая, а новейшая: "Океан". О ней, в сущности, и писать не приходится, в печати ее нет. Но зато в печати есть великолепные, яркие и ясные о ней отзывы, такие яркие, что, пожалуй, можно обойтись и без самой пьесы. "Властитель дум" собрал в редакции "Шиповника" "сливки русской литературы и критики" (Аничков, Боцяновский, Арабажин, Рейснер и мн. др.) и прочел перед ними "Океан". В сливки, конечно, попали и мухи. Одна такая муха написала об "Океане" очень любопытно. Муха еще полн трепета, еще не учуяла, откуда потянуло ветерком, да и упражняется она в газете "Речь", а "Речь" необыкновенно консерватизма по отношению к литературе. Раз преклонившись перед Л. Андреевым -- она не скоро отклонится.