Подлинный, исторический Ап. Григорьев был смутен, слаб, недоделан ни в чем -- ни в таланте, ни в характере. Он весь состоял из "недохваток": сложен, проникновенен, религиозен, с душевной чистотой, многоспособен, и... решительно во всем "недохватка". Судьба к нему была несправедлива. Но... но тому закону, который выше справедливости (между прочим, это и закон истории), -- "у имеющего недостаточно отнимется и то, что имеет". На встречном пороге исторической реки он завертелся щепкой; завертелся и пропал -- насколько пропал.
Отношения либералов к Ап. Григорьеву во всей полноте -- я не знаю. На Блока в данном случае опираться опасно. Думаю, до объективно-точных фактов все равно не доберешься. Достаточно и того, что мы знаем: "травля" (как называет Блок отношение "либералов" к А. Григорьеву) -- была. Эти "узкие" люди предъявляли к "широкому" А. Григорьеву требования, на которые он не мог или не желал ответить; какие требования? Из статьи Блока ясно: требовали, по праву сильных (ведь они были "властители дум"), чтобы Григорьев отрекся от ненавистной широты ради их "узости". Не смел думать о "Шекспире", если есть "сапоги". Словом, обязывали его принять свой "либеральный лубок".
Вот первая, главная ошибка Блока, его историческая -- да и не только историческая -- слепота. Если не факты -- смысл фактов от него ускользает безнадежно.
"Либералы" требовали от А. Григорьева гораздо большего и гораздо более глубокого, нежели всевозможные либерализмы: требовали человечества. И не подчинения, а равенства.
Дело вот в чем: быть "человеком" -- значит уметь сделать выбор, быть па него способным, то есть способным и на жертву, так как без жертвы нет выбора. И в этом выборе, в этой жертве, надо уметь за себя отвечать.
Каждая историческая эпоха требует своего выбора, у каждой есть свое "направо", свое "налево", как бы эти правости и левости ни усложнялись и ни видоизменялись. Но закон выбора и античной жертвенности для "человека" постоянен и неумолим; уклоняющийся (все равно почему) выпадает, как человек, из истории и, если он не гениален, не остается особняком на своей вершине, которую далеко отовсюду видно, -- сам делается жертвой. Вертится, как Щепка, и, глядь, пропал в водовороте. Судьба Григорьева и многих, многих Григорьевых -- вот эта "пассивная жертвенность". Его "не хватило" на выбор, на жертвы активные.
Только глядя назад, в историю, мы можем с известной отчетливостью определять, в чем именно был очередной человеческий выбор того или другого времени. Современники, делающие выбор, делают его часто бессознательно; интуитивно-волевой, -- он все же остается именно выбором.
Белинский, Чернышевский, Писарев, все эти "либералы" так называемые, свой человеческий выбор сделали. Тут же прибавляю (еще не судя выбора как выбора), что его сделали, в равной степени, и Погодин, и Катков, и Леонтьев... только не сделали Аполлоны Григорьевы. В конце концов даже Фет, в меру своего "человечества", сделал весьма определенный выбор. И никакой "травли" на него не было не вышло. Вообще между людьми разного выбора, но равно-людьми возможна только борьба, а "травля" даже не мыслится. И есть победители, есть побежденные, -- но "затравленных" нет. Человека, если он не потерял человечества, ни "травить", ни "затравить" нельзя.
Время Белинского ("либералов") и Ап. Григорьева было, по-своему, очень сложное время: и глухое -- и острое; и бурно-молодое -- и беспомощное. Уже напитаны были щедро чувства и мистикой, и поэзией. Уже сиял Пушкин, в котором, как в солнечном свете, живем и мы, -- до сих пор. Но... ум и сердце человеческие (не чувства -- сердце) едва начали просыпаться к жизни. Возвращаться к жизни, приходить в себя после недавнего оглушения. Кровавый образ 25-го года еще был у всех в памяти.
Но, конечно, совсем по-иному, в иных формах и в иных слоях общества начало возрождаться вечночеловеческое. Вернулась (неужели не могла не вернуться?) идея свободы. Самая беззащитная -- она требовала самых ярых защитников; самая гонимая -- требовала от защитников напряженной силы и великих жертв. Ей, этой идее, по времени долженствовало расти; за нее и повелась, в сущности, главная борьба. На ней, около нее сосредоточился историко-человеческий выбор.