В последнем случае не делается совсем никаких выводов, нет уже уклона ни к "да", ни к "нет", а прямо откровенное стояние лицом к лицу с неизвестным; потому что брак -- узкая, неподвижная, но все-таки самая высокая точка полового вопроса, вершина горы, изведанно верная и твердая, старинная. Сидим. А хочется выше.

Бесполезно убеждать себя, что не хочется, что доволен вершиной горы, или подножием ее, или крутыми скатами; бесполезно и уверять, что горы вовсе нет, а если есть -- то она не ближе к небу, не гора, а темная пропасть. Что есть -- то есть. Она -- есть, и человеку хочется и нужно вверх; и вверх не до конечной узкой вершины, а дальше. Не ползти, а лететь. Дальше, говорят, ничего нет. Видно же, что там -- ничего. И однако все отчаяннее ползанье по горе и неоспоримее, непобедимее стремленье у всех, на какой бы точке они ни находились -- выше вершины, дальше, туда, где Ничего...

Ничего ли?

Тут начинается великая трудность вопроса, осложненная тем, что люди, изменяясь и расширяясь и, главное -- доходя до сознания своей "личности", все более и более разобщались, теряли единозначащие слова и теперь почти ничего не могут передать друг другу. Иногда, случайно, передается что-нибудь знаком, звуками. Розанов, этот великий "плотовидец" (как бывают духовидцы) -- пишет полусловами-полузнаками, из звуков творя небывалые слова и небывалые их сочетания. И он показал нам плоть мира, раскрыл все ее сокровища, ее соблазны так широко и ярко, что если мы и после него не соблазнились, не удовлетворились надеждой на обожествление уже существующих форм пола и не соглашаясь на утверждение прошлого и настоящего -- как навечного, если тем более остро (ибо сознательно) стремимся к идущему, куда-то дальше, к какому-то "преображению пола", полету, -- если это так (а это так) -- то можно ли не считаться с нашим стремлением? Не оно ли -- показатель вечной правды?

"Преображение пола в новую христианскую влюбленность", говорит Мережковский. Категорично -- и дано как последний вывод, без объяснений. А объяснение нужно. Почему "влюбленность"? И почему христианская влюбленность?

Увы, мы живем в смешении слов и понятий, и еще приходится определять самую "влюбленность"! -- "Я влюблен -- и хочу сделать предложение во что бы то ни стало!" -- говорит молодой человек, с удовольствием взирая на розовую щечку и голубые глазки девушки. "Она будет хорошей женой, партия мне подходит -- и кроме того я влюблен", -- рассуждает другой, более благоразумный. "Я влюблен, я пылаю, она должна быть моей!" -- восклицает какой-нибудь похититель чужих благополучий и определенно и последовательно начинает кампанию завоевания жены своего друга. Все они одинаково говорят "влюблен" и одинаково принимают за "влюбленность" -- желание известной формы брачного соединения. То же самое может происходить и при аномалиях. Достигается ли соединение или нет, -- характер этой "влюбленности" остается тем же. При достижении цели -- желание достижения естественно исчезает; при недостижении -- желание может длиться, слабея, и, наконец, от отсутствия всякой надежды -- тоже исчезает. Но это и не следует называть "влюбленностью". Имен много; "желание" -- проще и точнее других. Приятность, радость, волнение, ожидание, нежность, страсть, ненависть -- все это часто входит в "желание". И все-таки оно -- не "влюбленность", это новое в нас чувство, ни на какое другое не похожее, ни к к чему определенному, веками изведанному, не стремящееся, и даже отрицающее все формы телесных соединений, -- как равно отрицающее и само отрицание тела. Это -- единственный знак "оттуда", обещание чего-то, что, сбывшись, нас бы вполне удовлетворило в нашем душе-телесном существе, разрешило бы "проклятый" вопрос.

В самом деле, можно ли сказать, что огненно-яркое, личное чувство, о котором мы говорим, -- исключительно и только духовно? А между тем попробуйте шепнуть какому угодно юноше, но горящему именно этим огнем, что его возлюбленная придет к нему сегодня ночью и он может" если захочет, "обладать" ею. Да он не только не захочет, он оскорбится, он будет плакать и содрогаться. Так же и по тем же (каким?) причинам будет он отвертываться от незаконнейшего брака, пока жива влюбленность в ее чистом, единственном, божественном виде. Но тот же влюбленный менее всего отрицает, проклинает тело своей возлюбленной; он его любит, оно ему дорого, в нем нет для него "греха". Ощущение греха, проклятие плоти -- выросло исключительно из желания. "Нет" -- против "да". Дух -- против плоти. Но во влюбленности, истинной, даже теперешней, едва родившейся среди человечества и еще беспомощной, -- в ней сам вопрос пола уже как бы тает, растворяется; противоречие между духом и телом исчезает, борьбе нет места, а страдания восходят на ту высоту, где они должны претворяться в счастье. Плоть не отвергается, не угнетается, естественно, -- ибо она уже воспринята как плоть, которую освятил Христос. Мережковский говорит: "Исходя из того абсолютного принципа, что Христос освятил плоть..." Этот принцип, я думаю, никому не может более казаться не абсолютным. "Отец дал Сыну власть над всякою плотью, да всему, что Он дал ему, даст Он жизнь вечную". Взаимоотношение Христа и плоти не ясно лишь тем, кому христианство еще заслоняет Христа. И в этом неотвержении плоти -- влюбленность так же проникает ко Христу, связана с Ним, неотъединима от Него, как и во всем остальном.

Только она одна, в области пола, со всей силой утверждает личное в человеке (и нераздельно слитое с ним неличное): только со Христом, после Христа, стала открываться человеку тайна о личном. И наконец, сама влюбленность, вся, вошла в хор наших ощущений, родилась для нас только после Христа. До Него -- ее не было, не могло и не должно было быть; тогда исполнялась еще тайна одной плоти, тайна рождения, и она была для тех времен последней правдой. Недаром Розанов, пророк плоти и рождения, обращает лицо назад, идет в века до-Христовы, говорит о Вавилоне, о Библии.

Нечего себя обманывать, не следует обманывать и Розанова неясными, уклончивыми ответами на его горячие недоумения и порывы: да, брак и деторождение не есть решение в христианстве вопроса о поле, не есть последнее слово Христа о нем. Это -- один из законов, которые явлением своим Он исполнил, с тем, чтобы они были отставлены, как отставляется в сторону наполненная чаша. Великое проникновение у Павла, когда он говорит о браке: "Сие даю вам не как повеление, а как позволение". И продолжает этот закон жить лишь постольку, поскольку до сих пор не "вмещается". В человечестве "многое", что Он имел еще сказать, но не могли вместить".

Сама Любовь, принесенная Им, вмещенная людьми как "жалость и сострадание" -- точно ли жалость? "Будьте одно как Я и Отец одно"... И "кто не оставит отца и матери и жены и детей ради Меня"... Не похожа ли эта, загадочная для нас, Любовь -- скорее на огненный полет, нежели на братское сострадание или даже на умиление и тихую святость? И где злобное гонение плоти аскета среди этих постоянно повторяющихся слов о "пирах брачных", о "новом вине", о Женихе -- вечном Женихе, -- грядущем в полночь? Иоанн, любимый ученик Его, глубже всех проник в тайну Любви, покрывающей мир; и Апокалипсис, эта самая последняя и самая таинственная книга, говорит опять о Женихе, о Невесте Его, Невесте Агнца... И дух и Невеста говорят: "Прииди..." "Се, гряду скоро..."