Какие-то лучи от этой неразгаданной, всепокрывающей Любви пронизали мир, человечество, коснулись всей сложности человеческого существа, -- коснулись и той области, в которой человек жил до тех пор почти бессознательной и слишком человеческой жизнью. И тут родилось новое чувство, стремительное, как полет, неутолимое, как жажда Бога. Пусть оно еще слабо и редко, -- но оно родилось, оно -- теперь есть. После Христа есть то, чего до Него не было. Взглянем назад, в древность: Афродита, Церера... Развернем "Песнь песней": солнце, чувство Бога-творящего, шум деревьев и потока, теплота крови и тела только желающего и рождающего, земля -- одна земля! И безличность, ибо человек -- есть его род, он и его потомство -- как бы едино. Возможно ли представить себе, что до Христа или помимо Христа мог где-нибудь родиться огонь, озаривший душу Данте, Микэль-Анжело? Возможна ли была эта новая настроенность человека в любви личной, искра, которая зажигается то там, то здесь в последние века? И "бесполезно отворачиваться, не смотреть тут в сторону Христа -- все равно Он будет около. От еще слишком романтических средних веков, через Возрождение -- до наших дней, до нашего Владимира Соловьева, певшего о "Деве Радужных Ворот", понимавшего или чуявшего грядущее влюбленности, -- искры бегут, бегут, -- и все разгорается. Влюбленного оскорбляет мысль о "браке"; но он не гонит плоть, видя ее свято; и уже мысль о поцелуе -- его бы не оскорбила. Поцелуй, эта печать близости и равенства двух "я", -- принадлежит влюбленности; желание, страсть от жадности украли у нее поцелуй, -- давно, когда она еще спала, -- и приспособили его для себя, изменив, окрасив в свой цвет. Он ведь им в сущности совсем не нужен. У животных его и нет, они честно выполняют закон -- творить. И замечательно, что в Азию, к язычникам, он был уже в этом извращенном виде занесен, не в очень давние времена, -- "христианами". Поцелуй -- это первое звено в цепи явлений телесной близости, рожденное влюбленностью; первый шаг ее жизненного пути. Но благодаря тому, что страсть его украла, изменив -- сделала всем доступным, -- нам теперь и о поцелуе так же страшно и трудно говорить, страшно употреблять "слово", как слово "влюбленность". Один из наших маленьких поэтов ("дух дышит, где хочет"; и то, что полет ощущение "не того" в поле" -- доступно не только избранным, -- не доказывает ли его общечеловечность?), один из неизбранников, наш Надсон, -- тоже тоскует о влюбленности, чуя что-то, в своем: "Только утро любви хорошо, хороши только первые, беглые встречи... Перекрестных намеков и взглядов игра..." Но он уже испугался, спутался на первом шаге и говорит дальше: "Поцелуй -- это шаг к охлаждению... С поцелуем роняет венок чистота..." О, да, конечно, -- если это он, поцелуй желания, украденная, запыленная, исковерканная драгоценность...
Обернемся -- и опять тут, около -- какие-то непонятные сближения слов, касание к многогранной Тайне: прочтите всю Библию -- часто ли встретите поцелуи, братские, отеческие, нежные, страшные? А там, дальше Закона Ветхого: -- "Ты целования не дал Мне, а она не перестает лобызать Мне ноги..." "Приветствуйте друг друга целованием святым", -- не устают твердить ученики, -- главное, Иоанн. И был ли когда-нибудь, есть ли где-нибудь -- праздник поцелуев?
Неужели это лишь печать "равенства и братства"? Родные братья редко и незаметно целуются. Но вернемся опять к нашему частному вопросу, возьмем создание великого поэта, образ такой чистоты влюбленности, которому почти нет равного, хотя влюбленности еще беспомощной, потому что слишком ранней. Взглянем на "рыцаря бедного" с его широкими, белыми крыльями.
Он имел одно виденье,
Непостижное уму...
Его сознанию
A. M. D. своею кровью
Начертал он на щите...
Кровью? Чистый ли это дух, духовность?
...Он на жешцин не смотрел