Те же, которые не пошли за "пророком" (потому что "пророк" этот все-таки далеко не всемирен и не всех "малых сих" дано ему соблазнить), оставшиеся в своей привычной, испорченной, удушливой, но все-таки человеческой атмосфере, -- сидят и глядят на сцепу, где происходит "примерно" освобождение "до дна" -- глядят, ничего не понимая, и думают про себя: "Благодарю тебя, судьба, что у меня целы сапоги, что я живу в квартире, а не в углу, что моя Лиза -- не проститутка, а выходит замуж за инженера! И вот, уж какие, кажется, мерзавцы -- а все-таки гордятся собою! Чего я, дурак, боялся прижать этого жида? Взял бы с него куш, велика важность! Прав -- сильный. С Эриестинкой отлично поужинаем. Да я все-таки, слава Богу, еще не в таком положении. Браво! Автора! Автора!" Эти мысли дают обывателю приятные, ласкающие ощущения. Иногда -- некоторое временное "освобождение", маленькое, в виде ужина с Эрнестинкой, а потом все идет по-прежнему. К мукам героев, когда последних обваривают кипятком и они визжат, -- рождается в душе обывателя чувство сострадания, жалости; он радуется и ему, потому что привык сострадание считать возвышенным чувством. Но это лишь к герою на сцене. Когда такой неуязвимый обыватель встречает "на-аследователя Мма-аксима Горького" на улице -- он пугается, сердится и уходит. А дома смутно беспокоится. Ведь уж забеспокоились многие из благодушных зрителей и платонических приверженцев "пророка" Горького; пишут в газеты, строчат: "Что это, Господи, проходу нигде нет! Ни на улице, ни в литературе, ни в коммерции. А вчера был на первом представлении "Дна"... Звучали со сцены нашего великого писателя слова:

Лиясь, как песня херувима,

С недосягаемых небес...

("Нов. дня")

Потом пишет о думских выборах, а потом снова как будто прежнее смутное беспокойство... и это без конца, не связывая и не отдавая себе ни в чем отчета, в полусне.

Таковы разносторонние "общественные" результаты проповеди Максима Горького и его учеников, причастных к литературе. Таковы цели, к которым стремятся наши общественники провозгласившие Горького своим пророком. "Есть слово ничто (Nihil), и Горький -- Его пророк!" -- кричат они в слабеющей ярости. Потому что и ярость слабеет по мере приближения к ничему, к последнему отрицанию. Углекислота лишает сил. Но она прозрачна, невидима. Зрители, держащиеся в стороне, ее не замечают.

Быть может, я придал слишком много значения пророку-зверю? Во всяком случае это еще не последний Зверь. Он слишком мелок, слишком неопрятен, слишком грубо-соблазнителен. Да и голос его уже срывается. Вина его большая, потому что он соблазнил гораздо более, чем "одного из малых сих"... Но, может быть, не всех малых соблазнит. Человек живуч. Человеческое в человеке живуче. Как ни затерто, ни закрыто, как ни задыхается человек -- живет, потому что можно жить. А жить можно потому, что в жизни, рядом с нами, живет Чудо, которое мы все видим, все знаем, все им одним живы и которого не заметили еще, не поняли и никогда о нем не думаем. Если бы подумали, то прежде всего убедились бы, что оно действительно -- чудо: неизвестно откуда пришло -- неизвестно куда уходит, ни концов, ни начал нет, и ни на что оно, казалось бы, для жизни не нужно, а между тем, без него невозможна, невообразима и сама жизнь. Оно -- сама природа человека. Имя его повторяют все, именем его зовут многое, только не его. Оно победит и зверя, не Максима Горького даже, а самого последнего, самого страшного, грядущего Зверя. И оно живо, потому что не может умереть.

Но о "Чуде Земли" я поговорю в следующей книжке {Цензура 1904 г. не пропустила продолжение статьи "Любовь -- как основа общественности", и единственный корректурный оттиск затерялся в цензурном управлении.}.

ПРИМЕЧАНИЯ

Новый путь. 1904. No 1 (вторая часть статьи -- под заголовком "Углекислота").