В Марсели обезьяны остановились для отдыха. Публика забавлялась, рассматривая будущих производителей и сопроводителей -- советских "ученых". Немножко забавлялась и нисколько не удивлялась, -- "научный опыт"! Многим известны здесь результаты всяких советских "опытов", известны -- и неинтересны. На толстых обезьян, удрученных недавней морской болезнью, поглазеть -- да, отчего ж? И только.
Хотя бы удивился кто-нибудь, зачем советам эти научные опыты и новые производители. Без них дело почти сделано. Тысячи беспризорных обезьянят носятся по городам СССР-ии, только, вот, не в шерсти еще, и еще болтают они с прохожими членораздельно: "Дай копейку, не то укушу, а я венерик!". И кусают. Маленькие будущие полуобезьяньи самочки, пожалуй, и не дойдут до совершенства своих сестер, "человечьих" девочек-проституток, не станут, пьяные, шататься по московским улицам... Разве особой системой приучат. Пока же, за неимением подлинных шершавых обезьянок, и девочки лет 8-ми "быстро разбираются к ночи советскими любителями", как рассказывает свидетель-москвич равнодушно. И он не интересуется. Он допускает, между прочим, что из "научного" опыта с обезьянами, при удаче, может получиться особо крепкая порода существ, приспособленная к делу перманентного убийства людей в закрытых помещениях. Теперь эту работу делают рожденные "людьми", а потому не все выдерживают больше пяти--шести лет: то с ума сошел, то повесился. Какой-нибудь сын орангутангихи и комсомольца надежнее.
Когда это будет, никто не удивится: данное!
В так называемой "политике" столько этого не удивляющего, хотя и нового "данного", как данное принятого, что не знаешь, за который факт взяться. Межгосударственная торговля телами, например, вошедшая в обычный "политический" порядок. Она идет от "института заложников", -- но какие там институты, к чему эти фиговые листы! Просто торговля телами (именно телами, а не "душами", ведь политика-то "реальная"!). Если сделка между новыми торговцами живым товаром не успевает состояться -- живой товар превращается в мертвый; набирают новую партию. Одного сорта товар котируется выше, другого ниже... да и всякие бывают операции, самые разнообразные, отнюдь не только мена по головам и косякам.
Эта коммерция называется "политикой". Почему бы ей и не называться, раз принято, как "политика", и такое, например, положение: правительство одной страны объявляет правительствам других: "Я существую, чтобы вас уничтожить. Или я -- или вы. Давайте, поговорим. Чем вы мне посодействуете?". Ему отвечают: "Что ж, поговорим. Конечно, вы существуете для уничтожения нас. Но это ваше дело. Мы в чужие дела не вмешиваемся".
И говорят... о посторонних вещах. Произносят разные слова -- часто старые, под которыми уже нет прежних понятий, да и не может быть. Реальных последствий произнесение слов или не имеет, или имеет какие-то довольно неожиданные. Это в зависимости от местоположения, от храбрости или трусости страны, которая разговаривает с правительством державы, намеревающейся ее уничтожить. "Если вы... такие-сякие, -- вдруг кричит последняя, -- не дадите мне, чего требую, -- не хочу больше разговаривать! Не желаю! И вот увидите!.. Вы меня знаете!".
Противник ничего не знает (что знал, то забыл), но смутно боится потерять "данное", и если очень боится, "любезно идет навстречу...".
5 июля 1920 года, в понедельник, во всех польских газетах было напечатано официальное сообщение правительства (Пилсудского) о том, что Польша борется не против России, а против ее правительства -- большевиков, и должна бороться, т. к. большевики по существу суть враги не только польского народа и государства, но враги (притом сами себя таковыми признающие) и всех других европейских народов и государств. Кончалось воззвание призывом к борьбе до конца за общую свободу ("нашу и вашу вольность").
В августе 1927 года то же правительство того же Пилсудского той же Польши так же официально объявило, что русским людям в Польше запрещается даже словом тронуть дружественную власть большевиков (тех же), под угрозой высылки и закрытия газет. Одновременно, для острастки (или из предупредительности?), выслали в трехдневный срок нескольких человек, ни в чем еще, правда, не замеченных, но неугодных новым "друзьям". А так как друзья этим не удовлетворились, то через самое малое время, по их указаниям, была выслана следующая партия русских "за антисоветскую пропаганду", притом опять ни к какой запрещенной "политике" касанья не имевшая {Я уж не говорю о полпредстве-застенке посреди Варшавы, где чекисты убили польского гражданина Тройкевича и остались "неприкосновенными"...}.
Что же случилось? Ведь люди-то те же самые, те же эмигранты-русские, тот же Пилсудский и те же самые, так же действующие, большевики. И политический строй остался везде как будто тот же. Перемена, очевидно, произошла очень тонкая, на большой глубине, но очень действительная и общая. Не потеря ли это, и здесь, во-первых, памяти и, во-вторых, воображения?