-- А тоды къ маткѣ иди. Развѣ мы теперь обязаны тебя съ дочкой хлѣбомъ, кормить? У матки твоей вы много браги наварите,-- засмѣялся Кононовъ.-- Иди, иди!
-- А по мнѣ хоть сейчасъ! И пойду. Возьму Пашку на руки -- да и вся тутъ была! Сама себѣ теперь дышло. Нешто твоей власти, кривой чортъ, стану спрашиваться? Нешто кромѣ вашего хлѣба не найду?
-- Небось, у Яшки хлѣбисто?
-- А хотя-бъ и у него! Не хуже васъ человѣкъ!
-- Иди, иди! Такую шкуру держать не будемъ. Пашку только оставишь намъ,-- поддразнилъ старикъ.
-- А вотъ не оставлю! Не тебѣ ли оставить дѣвку? Пашка моя. Гдѣ матка, тамъ и дочка!
Яковъ все это время держался какъ бы въ сторонѣ. Онъ не докучалъ Авдотьѣ никакими разспросами, предложеніями; даже старался рѣже встрѣчаться съ нею. Онъ понималъ, что она переживаетъ теперь горечь первыхъ минутъ тяжелаго и естественнаго страданія для всякой замужней женщины. При встрѣчахъ, онъ здоровался съ нею, холодно подымая шапку на головѣ и ничего не упоминая о возможности теперь для него жениться на ней. Даже на поминкахъ, въ домѣ свекра Авдотьи, когда почти всѣ деревенскіе мужики перепились, онъ, вмѣстѣ со всѣми, лишь хвалилъ покойнаго Павла и ничѣмъ не подалъ захмѣлѣвшему Кононову предлога придраться къ нему, дабы сказать какую-нибудь колкость насчетъ невѣстки.
На восьмой, либо на десятый день, встрѣтясь случайно съ Авдотьей у сѣнныхъ сараевъ за деревней, въ полѣ, гдѣ она выбирала на возъ сѣно для скота, Яковъ ласково окликнулъ ее:
-- Богъ въ помощь, Авдотьюшка!
-- Спасибо милому человѣку,-- переставая на минуту грести сѣно и подавая Якову руку, отвѣтила баба.