О Крещеньи собрались, однако, написать Павлу по указанному имъ адресу, на имя госпитальной сестры милосердія Казаковой, а Авдотья отъ себя даже послала мужу гостинцемъ два рубля, занятые у Якова.
Такъ дней чрезъ шесть послѣ отправки этого письма, произошло событіе, имѣвшее роковыя послѣдствія для Кононовской семьи или, вѣрнѣе, для Авдотьи.
Какъ-то сотскій, вернувшійся изъ волости, сообщилъ Авдотьѣ, что въ волостномъ получена "бумага" объ ея мужѣ -- никакъ померъ, и что ее самоё требуютъ въ правленіе. Встревожившаяся Авдотья на другой день спозаранку побѣжала туда вмѣстѣ съ Ѳедоромъ. Въ волости имъ объявили, что, дѣйствительно, пришли бумаги о смерти въ госпиталѣ Павла. "Волею Божіею, отъ тифозной горячки, помре", сказано было въ бумагѣ.
Авдотью это, впрочемъ, не особенно поразило. Она, какъ будто, уже была приготовлена къ этому извѣстію, какъ бы предчувствовала его. Но она, все-таки, искренно всплакнула, повыла; потомъ -- такъ какъ всякому горю бываетъ конецъ -- зашла съ Ѳедоромъ и десятскимъ въ кабакъ и выпила за упокой Павловой душеньки. Идя назадъ, до самой своей деревни, баба голосила и убивалась при встрѣчахъ и разговорахъ съ односельцами.
Вся деревня перебывала у Кононова въ теченіе дня, выражая свое сожалѣніе къ его семейному несчастью. Авдотья и "бабка" -- мать Павла -- голосили по покойному вплоть до самыхъ сумерокъ, какъ того требовалъ деревенскій этикетъ. Въ избѣ, у образа, затеплилась на много дней лампадка. Самъ же старикъ-хозяинъ принялъ это извѣстіе довольно хладнокровно, перекрестился на образъ, утѣшилъ семью, что Павелъ померъ, по крайней мѣрѣ, на службѣ царской, и только сказалъ, что нужно не забыть поминки справить на-дняхъ, да заказать попу Афанасію сорокадневное поминанье въ церкви.
Чрезъ дней пять, деревенская жизнь опять вошла въ обычную колею; лишь солдатка Авдотья стала считаться вд о вою. Ѳедоръ и Анисья боялись, чтобы "солдатка" не стала требовать выдѣла своей вдовьей и дочкиной частей; но вскорѣ успокоились, замѣчая, что Авдотья, видимо, хочетъ пока оставаться въ ихъ семьѣ. Авдотья же, замѣтно, еще болѣе поналегла на работу: она, можетъ быть, хотѣла забыться за нею.
Однако, несладкая ея жизнь въ Павловой семьѣ вскорѣ стала еще горше.
Уже на третій день послѣ всего вновь происшедшаго, старый Кононовъ замѣтилъ ей ехидно:
-- Что, теперь смиришься, небось, гордячка? Не будешь теперь хвостомъ высоко поваживать, господыня важная? Поклонишься!
-- Анъ не поклонюсь.