-- Что ты тутъ нескладное несешь, глупая?-- сердито закричалъ на Пашку отчимъ, поднимаясь съ своего мѣста и чувствуя, что и у него самого сердце закатилось испугомъ.-- Вотъ я тебя...
-- Сама видѣла, побей Богъ,-- сквозь слезы проговорила дѣвочка!... Иди, мамка, скорѣй. Зоветъ!
Всѣ почувствовали, что это неспроста, что это не дѣтская выдумка.
-- Скверно, недужно мнѣ, Яковъ!-- простонала Авдотья, оставаясь неподвижною на лавкѣ, безъ кровинки въ лицѣ.-- Нутро оборвалось; худо чувствую. Охъ, ноженками невластна, Яковъ! Что это, Господи!
Яковъ спѣшно черпнулъ горсть воды на руку изъ висѣвшаго надъ ушатомъ глинянаго рукомойника и плеснулъ ею въ лицо женѣ. Авдотья, все-таки, сидѣла неподвижно.
Между тѣмъ, какъ Яковъ и Дарья метались по горницѣ, не зная какъ помочь Авдотьѣ, щелкнула щеколда и торопливо въ избу вошла Александра, жена Авдѣя Кононова, сосѣдка Курнаковыхъ по избѣ, баба, вообще, добрая, сердечная. Лицо ея тоже изображало сильную тревогу.
-- Милая... милая Авдотьюшка!-- участливо заговорила вошедшая.-- Охъ, какой грѣхъ, какое чудо приключилось! Охъ, и выговорить-то не хочется! Солдатъ-то твой... Павелъ пришелъ. Сидитъ у отца. Хочетъ тебя видѣть. Все ужь знаетъ. Плачетъ... Вотъ притча-то, вотъ чудеса!... Яковъ Авдѣичъ, иди и ты. Что-жь, развѣ вы причинны такой бѣдѣ? Что будетъ, то будетъ. Идите. Охъ, грѣхъ какой приключился, исторія просто!
Яковъ съ минуту стоялъ какъ остолбенѣлый.
-- Пустое вы всѣ сказываете! Можетъ ли это быть?!
-- Не пустое... Живъ-живехонекъ, сама зрѣла, Авдичъ.