Опять нѣкоторая пауза недоумѣнія.
-- Нужно слушать, сосѣди, каковъ мужнинъ судъ будетъ да Авдотьи,-- опять говоритъ бородастый мужикъ Андрей.-- Что солдать скажетъ, аль Курнаковъ.
-- Какъ міръ рѣшитъ; какъ люди, старики скажутъ. Не могу въ эвтомъ дѣлѣ судить,-- опять робко говоритъ Павелъ Кононовъ въ тревогѣ.
-- Я несогласенъ,-- рѣшительно произноситъ Яковъ:-- міру въ такомъ дѣлѣ не судьбачить. Я тоже повѣнчанъ не татарскимъ муллою. Не отдамъ Авдотью,-- да и все тутъ! Коли архарей прижжетъ -- иное дѣло; пусть тогда попа, о. Афанасія, что вѣнчалъ, подъ судъ отдастъ, разстрижетъ... А безъ того я несонасенъ.
-- И прикажетъ, Яковъ, и разведетъ! Помяни слово.
-- Не прикажетъ.
-- Прикажетъ!
Яковъ, въ сердцахъ, рѣшительно повернулся спиною, какъ бы сбираясь уйдти и не желая болѣе продолжать пустыхъ разговоровъ.
Но вдругъ Авдотья какъ бы вышла изъ оцѣпенѣнія. Она, видало, захотѣла что-то сказать и отъ себя.
-- Послушаемъ теперь женщину, православные. Что сама Авдотья скажетъ! Нешто-жь она тожь бадья колодезная, въ самомъ дѣлѣ, изъ которой кажный воленъ только напиться, аль тварь безсловесная, которую всякъ, кто купилъ, можетъ со чужаго двора свести, да въ свой дворъ поставить? Человѣкъ!-- произнесъ разсудительный Андрей.