-- Экъ, отчего убивается баба!-- замѣтила извѣстная деревенская воструха, насмѣшница Агафья.-- Счастья своего не понимаешь, Дуняша. Это счастье твое пришло. Есть отъ чего плакать!... А ты двухъ возьми. Съ одного проси платокъ, а съ другаго -- нитокъ мотокъ. Такъ лучше: съ двухъ-то полей сытнѣй животина бываетъ! Кабы на меня...
-- Тебѣ бы, Агашка, только лясы точить,-- строго замѣтила ей одна изъ старухъ.-- Р а зонъ человѣкъ бываетъ.
-- Да право же. бабушка Уля, я ей добра желаю,-- стояла на своемъ Агафья. пересмѣиваясь въ толпѣ молодокъ.
-- Срамоты-то, срамоты сколько, Господи!-- съ отчаяніемъ произнесла Авдотья.-- Александрушка, возьми меня къ себѣ: къ тебѣ пойду, покуда матку не оповѣщу. Не пойду я и въ домъ Якова: не хочу, чтобы сказывали что неладное. Не блудливая и баба, не пакостница!
Такъ говорила Авдотья, обращаясь къ извѣстной уже намъ Александрѣ, сосѣдкѣ своей, женѣ Авдѣя Кононова.
-- Иди, иди, милая, горемычная!
Громадная толпа народа, мужики и бабы, Павелъ и Яковъ, Пашка, всѣ Кононовы сопровождали Авдотью до избы Александриной, уговаривая и успокоивая бабу разными утѣшеніями и указывая на то, что все еще можетъ устроиться по чести. Солдатъ Павелъ вдругъ вышелъ изъ своей апатіи. Онъ плакалъ, какъ ребенокъ, голосилъ, клялъ судьбу и службу, указывалъ всѣмъ и каждому, что онъ не простой солдатъ, а "кавалеръ", да еще раненый, грозилъ, что до "самого Императора дойдетъ" и рвалъ на себѣ одежу... Но Яковъ былъ холоденъ и сосредоточенъ въ своемъ горѣ.
Авдотья, все-таки, осталась непреклонною.
IX.
Такимъ образомъ, слухи, смутно ходившіе въ народѣ о повѣнчаніи Авдотьи вторымъ бракомъ при жизни перваго мужа, нашли себѣ теперь подтвержденіе: Павелъ былъ на лицо, вставъ предъ очами всѣхъ сумнящихся какъ бы изъ мертвыхъ. Уже чрезъ день послѣ этого происшествія, всей волости была извѣстна въ подробности сцена, разыгравшаяся въ семьѣ Кононовыхъ и только что нами разсказанная въ предъидущей главѣ. Пошли толки и предположенія о будущему.