Случай этотъ немедленно вызвалъ тревогу и среди сельской и уѣздной администраціи. Уже на другой день пріѣхалъ въ Малое Заручье волостной старшина съ писаремъ, на третій -- перепуганный о. Афанасій; на четвертый -- становой, членъ уѣзднаго по крестьянскимъ, дѣламъ присутствія и т. д. Авдотью, Павла и Якова допрашивали, осматривали ихъ бумаги и, найдя, со стороны мѣстнаго начальства, все правильнымъ и успокоившись за себя, лишь диву дались, да высказали предположеніе о необходимости немедленно поднять "дѣло" каждому властеначальнику по своему вѣдомству. Всѣ они подтвердили предположеніе деревенскихъ юристовъ о томъ, что Авдотью, вѣрнѣе всего, разведутъ съ Яковомъ, отдадутъ Павлу. Кононовы, всей семьей, ѣздили въ городъ, къ воинскому начальнику. Но и тамъ фальши тоже не оказалось: мѣстная воинская власть, провѣривъ документы по извѣщеніямъ госпитальнымъ, полка и другихъ воинскихъ и этапныхъ начальниковъ, нашла, что не на нее падаетъ отвѣтственность за этотъ грѣхъ. Требовалось искать разъясненія дальше и списаться "съ дунайской арміею". Обѣщали тотчасъ поднять это дѣло. Предположеніе Кононовыхъ о фальши Якова и Авдотьи, устроившихъ, будто бы, все это дѣло чрезъ подкупъ военныхъ писарей, значитъ, не подтвердилось... Теперь всѣ стали приписывать этотъ случай злой судьбѣ всѣхъ участвующихъ въ этой драмѣ лицъ.
Самой Авдотьѣ отъ этого было, однако, не легче, хотя она и дѣлала видъ, что равнодушна ко всему, что творится вокругъ нея. Напротивъ, въ душѣ она очень страдала: ея опасенія большаго скандала даже находили себѣ подтвержденія. Тѣмъ не менѣе, она продолжала жить у Александры, никого другаго изъ деревенскихъ не видя, и ласкала Лишь забѣгавшую къ ней поминутно Пашку, называя ее теперь не иначе, какъ "несчастненькой", въ тихомолку же плакала... Но она твердо оставалось при своемъ рѣшеніи не идти въ мужній домъ, а идти къ матери.
На третій день прибѣжала и ея матка: она услышала странные толки по деревнямъ про случай съ ея Авдотьей. Съ кривымъ Кононовымъ она опять чуть не подралась изъ-за его попрековъ и ругательствъ на Авдотью и рѣшила непремѣнно увести дочь къ себѣ.
-- Лучше побираться станемъ вмѣстѣ Христовымъ именемъ, а сраму этого не снесемъ!-- ободряла старуха Авдотью.-- Да нѣтъ, Авдотья работящая; заживемъ еще опять, какъ прочіе люди!
Авдотья стала собираться къ отъѣзду.
Но даже и за вещами своими гордячка-Авдотья не рѣшилась идти одна къ Якоѣу.
-- Еще скажутъ что,-- опять объяснила она пріятельницѣ своей, Александрѣ:-- а я, вѣдь, не поскуда, какъ называетъ кривой чортъ Кононовъ; я покажу...-- И она просила дружку идти съ ней.
Якову и Дарьѣ она опять кланялась въ ноги и просила Курнакова возвратить Кононовымъ корову, полученную отъ нихъ при Авдотьиной свадьбѣ, что тотъ и обѣщалъ сдѣлать.
Яковъ при этомъ свиданіи опять былъ чрезвычайнно сдержанъ, но ласковъ и подтвердилъ дважды, что не думаетъ уступать жену добровольно Кононовымъ и будетъ "тягаться", для чего ужь и подыскалъ адвоката и руководителя въ лицѣ одного разстриги-дьячка, большаго знатока законовъ.
Довести себя съ вещами до маткиной деревни, на собственной лошади, однако, Авдотья позволила Якову, но лишь подъ условіемъ, что Александра; извѣстная въ деревнѣ за самую нравственную женщину, будетъ сопровождать ее при этомъ переѣздѣ. Расходившійся вдругъ изъ-за оказаннаго Якову предпочтенія, Павелъ возревновалъ и подрался съ Курниковымъ. Не пришлось ему участвовать даже въ деревенскихъ проводахъ Авдотьи, такъ какъ Кононовы должны были запирать его въ хлѣвъ на это время, ибо пылкій мушкатеръ рѣшительно порывался взять штурмомъ избу Якова, а самого врага, Якова, котораго прозвалъ "проклятымъ Османомъ", готовился зарубить топоромъ на выѣздѣ изъ деревни.