Вся деревня опять вышла провожать отъѣзжающую. Къ ея несчастью, видимо, стали всѣ относиться теперь болѣе участливо. Она опять всѣмъ кланялась низко и просила не поминать лихомъ. Никакіе уговоры сосѣдей не подѣйствовали и послѣднія ея слова, обращенью къ народу, были:
-- Сама себѣ выдала такое рѣшеніе, православные, сама. Силой меня не отдадутъ ни Павлу, ни Якову; нѣтъ, не таковая я баба!... Я не поскудница Авдотья, какъ говоритъ кривой чортъ Кононовъ, нѣтъ,-- вы увидите... Авдотья чистая, честная русская баба, охъ! чистая.
Укорительная фраза стараго Кононова "поскудница", видимо, уже легла надолго, если не навсегда, угнетающимъ камнемъ на душу бѣдной Авдотьи: она никакъ не могла ни переварить ее, ни забыть.
Уѣхала, наконецъ.
Взволнованная жизнь деревни стала успокоиваться.
X.
Однако, долго еще говорили объ Авдотьѣ.
Сначала пронеслись по деревнѣ толки, что Авдотья у матери груститъ безъ Пашки, а что Кононовы нарочно не хотятъ отдать ребенка, надѣясь тѣмъ вернуть ее въ семью перваго мужа. Послѣ стали ужь, говорить, что баба все плачетъ. Дѣйствительно, ее напугала мысль, подсказанная ей кѣмъ-то изъ деревенскихъ, что у ней нѣтъ никакого вида ни отъ перваго, ни отъ втораго мужа, ни отъ попа, ни изъ волости и что Павелъ можетъ водворить ее у себя полицейскою властью, въ случаѣ церковнаго расторженія ея брака съ Яковомъ. Она испугалась и стала чаще обыкновеннаго плакать.
Затѣмъ меньше стали ею заниматься. Наконецъ, забыли...
Вдругъ пронеслась вѣсть, что Авдотья исчезла.