Въ первое время думали: не пошла ли она куда-нибудь въ наймички.. Потомъ повѣрили словамъ матери, что Авдотья, истомившись душевнымъ страданіемъ, ушла куда-то далеко, далеко, на богомолье... Но какъ было идти далеко, въ чужую сторону, безъ паспорта? Это, вѣдь, не своя волость, гдѣ всѣ знаютъ въ лицо другъ друга
Посудили, порядили въ деревнѣ,-- забыли и про это.
Занялись другою интересною новостью: у воинскаго получилась, въ городѣ, наконецъ, бумага насчетъ судьбы Павла Кононова. Предписывалось считать его не мертвымъ, а живымъ человѣкомъ. Но полкъ тоже не признавалъ здѣсь своей вины. Это, видите ли, "несчастная описка" госпитальнаго писаря или фельдшера въ Зимницѣ: умеръ отъ тифа не Кононовъ, Павелъ Ивановъ, а канониръ Павелъ Ивановъ, взятый наборомъ не изъ Малозаручьевскаго крестьянскаго общества, а изъ мѣстечка Заручьевскаго, хотя и той же губерніи и уѣзда, и солдатъ какой-то артиллерійской бригады, а не рядовой --скаго пѣхотнаго полка. А Кононовъ, Павелъ Ивановъ, раненый рядовой --скаго полка, "эвакуированъ въ Россію, чрезъ Кіевъ". По насмѣшкѣ, судьбы, въ утѣшеніе Кононовыхъ, вѣроятно, сообщалось, что уже начато строгое разслѣдованіе всего этого "прискорбнаго случая" и что подозрѣніе падаетъ на вольнонаемнаго госпитальнаго писаря Ивана Зубровскаго, нынѣ умершаго.
Нашему Павлу все это разъясненіе было мало интересно, впрочемъ: онъ не хотѣлъ себя признавать умершимъ еще тогда, когда приказывалъ ему таковымъ считаться воинскій начальникъ въ Старосилѣ. Теперь же онъ успѣлъ освоиться даже и со своею долею соломеннаго вдовца, развернулся въ деревнѣ, заживилъ окончательно рану и, погрустивъ сначала по Авдотьѣ, сталъ, затѣмъ, искать развлеченій въ заведеніи общаго деревенскаго "пріятеля и благодѣтеля", кабатчика Волчка.
Тутъ дѣло пошло на ладъ довольно быстро.
Ко времени полученія "бумаги" о воскресеніи его изъ мертвыхъ и разрѣшеніи ему вновь именоваться живымъ человѣкомъ, большая часть военнаго туалета Павла уже была въ закладѣ у Волчка. Павлуша сталъ нерѣдко штурмовать, "какъ Плевну",-- объяснялъ онъ,-- кабакъ пріятеля силою, когда тотъ отказывался давать водку въ долгъ; солидный Волчекъ неоднократно уже вынужденъ былъ напоминать ему, что онъ ведетъ себя "совсѣмъ не по-кавалерски". Тогда солдатъ пригрозилъ другимъ манеромъ: если ему не будетъ кредита въ кабакѣ, то онъ не захочетъ и оставаться въ деревнѣ, уйдетъ вновь на службу ранѣе "срока поправки" и тѣмъ неизбѣжно сдѣлаетъ то, что весь его долгъ Волчку пропадетъ окончательно.
-- Ты знаешь,-- убѣдительно доказывалъ Павелъ кабатчику:-- теперь жены у меня нѣтъ... Ну ее прахомъ, въ самомъ дѣлѣ!-- Одна голова: все равно пропадать, здѣсь ли отъ твоей водки, аль на службѣ отъ османскаго ятагана. Давай!
Цѣловальникъ, смѣясь искренно, давалъ ему еще водки, но уже снималъ съ него, закладомъ, драгоцѣнный для солдатскаго сердца Павла "егорій".
Одинъ Яковъ, значитъ, стоически-твердо переносилъ свое сиротствующее положеніе безъ Авдотьи.
-----