-- Охъ, охъ!-- проговорилъ онъ, тяжело карабкаясь на вышку:-- времена нонѣ! Всякъ выше всѣхъ хочетъ быть, своимъ умомъ жить, свое соизволеніе имѣть!
Авдотья, раздѣвъ дѣвочку и унявъ ея ревъ, стала подсаживать дочку къ бабкѣ на палати.
III.
Время ужь за полночь.
Сидитъ Авдотья передъ овинною печью на задворкахъ деревни. Сидитъ на корточкахъ и задумчиво длинною жердью помѣшиваетъ въ раскаленной печи. Сидитъ она въ длинномъ полушубкѣ, заплатанномъ на рукавахъ и полахъ большими новыми вставками. Отъ жары распахнулась шуба на груди; коса шыбилась изъ-подѣ платка и разсыпалась по плечамъ, а самъ платокъ сползъ съ головы на затылокъ; лице раскраснѣлось...
Все-то у ней изъ головы не выходятъ нерадостныя вѣсти сегодняшняго письма.
"Ну, какъ и взаправду умретъ Павелъ, какъ говоритъ старикъ Кононовъ?-- думается ей:-- что тогда? Выгонитъ старикъ, чортъ проклятый, изъ семьи, хотя и безъ того немилой". (Своей семьи у Авдотьи не было, потому что она была взята Павломъ почти сиротою отъ матери, проживавшей гдѣ-то верстъ за двадцать, въ другой деревнѣ, и побиравшейся на старости по сельскимъ базарамъ и погостамъ милостынею).
На дворѣ слышно какъ каплетъ вода съ крыши; а внутри самаго овина ходитъ ѣдкій дымъ, стелясь почти по низу. Въ сторонѣ храпятъ нѣсколько мужиковъ и бабъ, лежащихъ на соломѣ подъ овчинными полушубками. Они во второй очереди и теперь высыпаются до молотьбы.
Около печи, на ворохѣ соломы, тоже подъ тулупомъ, виднѣется неспящій крестьянинъ лѣтъ сорока. Онъ лежитъ на брюхѣ и, уставивъ на Авдотью ласковые глаза, ведетъ съ ней, время отъ времени, бесѣду въ полголоса. Онъ потягиваетъ табачекъ изъ деревянной трубочки. Это тотъ Яковъ Курнаковъ, которымъ старикъ Кононовъ попрекалъ ревниво невѣстку. Но это была чистая напраслина. Адвотья была баба строго-нравственная и хотя Яковъ пріударялъ за солдаткой, что было очевидно для всей деревни, но въ отношеніяхъ ихъ еще ничего не было предосудительнаго.
Теперь Авдотья подтвердила Курнакову о печальныхъ вѣстяхъ сегодняшняго письма.