-- Извини, я не такъ выразился,-- это грубые люди, я хотѣлъ сказать, поправился онъ: -- непонимающіе деликатности, готовые всегда забыться...
Теперь сынъ помолчалъ нѣкоторое время.
-- Еще что?
-- Потомъ, твои странныя мнѣнія, какъ я успѣлъ замѣтить,-- вотъ хоть то, которое ты высказалъ въ первое наше объясненіе,-- твоя холодность, т. е. не холодность, а твоя сосредоточенность въ себѣ, которая, откровенно скажу, какъ-то пугаетъ меня, точность, эта строгость правилъ, сухость, это вѣчное сидѣніе за книгой, когда отцовскому сердцу хотѣлось бы, на первыхъ порахъ свиданія, говорить -- не наговориться, глядѣть на тебя -- не наглядѣться. Право, все это... Какъ это объяснить?
-- Очень просто, батюшка, особенно послѣднее: время дорого, и я его высоко цѣню, простодушно улыбаясь, сказалъ сынъ.
-- Такъ, такъ, да все...-- Онъ запнулся.
-- Потомъ?
-- Потомъ, продолжалъ старикъ робко:-- потомъ, извини за то, что я сейчасъ скажу. Позавчера мы были на могилѣ твоей матери, мнѣ хотѣлось исполнить долгъ, отслужить... Припомни, ты не противорѣчилъ, ты ни слова не сказалъ, сейчасъ согласился, охотно поѣхалъ...
-- Ну?
-- Но я видѣлъ, что ты это дѣлалъ только такъ, чтобы не обидѣть меня.