-- Однако, я положилъ ей на могилу букетъ цвѣтовъ; я первый предложилъ поправить старую плиту общими средствами.
-- Вѣрно, вѣрно; скажу болѣе: я замѣтилъ слезы у тебя на глазахъ, когда ты стоялъ надъ этою могилой, и мнѣ было очень пріятно это видѣть, скажу правду.
-- Что же вамъ еще?
-- Что-о-о?! --Ты самъ знаешь, Василій.
Сынъ тяжело вздохнулъ... и отвернулся, ничего не сказавъ.
Отецъ понялъ.
-- Не сердись, что я тебѣ это высказалъ, все это отъ сердца, отъ любящаго сердца говорится, вѣрь... Да, повторяю, уступки, уступки и съ твоей стороны необходимы, заключилъ онъ, возвращаясь снова къ прежней своей мысли.
Тѣмъ окончилось ихъ второе объясненье.
И все за тѣмъ идетъ своимъ чередомъ въ Оврусовкѣ. Также летятъ часы за часами, дни за днями; также, какъ прежде, всходитъ надъ нею каждый день солнце; также по-лѣтнему цвѣтутъ вокругъ нея лѣса, луга и сады; ничто, повидимому, не измѣняется тамъ ни въ природѣ, ни въ обыденной жизни ея скромныхъ и добрыхъ обитателей, также терпѣливо высиживаетъ молодой Теленьевъ свои "уроки", высиживаетъ стоически, минута въ минуту, секунда въ секунду, несмотря ни на лѣтній жаръ, ни на духоту, ни на соблазнъ деревенскаго развлеченья; все, мы видимъ, творится по прежнему тамъ, и только на душѣ у Алексѣя Осиповича не то, совсѣмъ не то, что было еще недавно.
Онъ хорошо помгитъ обѣщанія, данныя сыну.