"Покажемъ, покажемъ ему, на что способно родительское сердце, подъ вліяніемъ любви къ своему дѣтищу", вертится у него въ головѣ поминутно, и онъ съ жаромъ повторяетъ теперь эти слова про себя. (Ужь больно понравилась ему эта фраза).
И въ самомъ дѣлѣ, посреди ежедневныхъ заботъ по дому, по хозяйству, посреди какого нибудь строгаго выговариванія лѣнивой бабѣ или лакею за небрежность и тунеядство, посреди административнаго объясненія съ помѣщицей о необходимости сокращенья бездѣльничествующей дворни, своевременности приступленія къ составленію уставной грамоты или чего нибудь подобнаго, всюду одна забота копошится въ глубинѣ его сердца, одно желаніе примѣшивается къ обыкновенному теченію мыслей старика. Эта забота состоитъ въ томъ, какъ бы лучше угодить и сегодня сыну, какъ бы не обидѣть его какимъ либо неловкимъ замѣчаніемъ или поступкомъ, какъ бы неоступиться какою нибудь необдуманною фразой, какимъ нибудь неловкимъ дѣйствіемъ, чтобы не заставить его покраснѣть при чужихъ, какъ бы повкуснѣе накормить, развлечь, побаловать, пригрѣть, сдѣлать родное гнѣздо возможно болѣе ему пріятнымъ и возможно болѣе уютнымъ, чтобы сердце его нечуждалось родного крова, не сторонилось отъ теплоты родительскаго сердца, родительской ласки. "Пусть, пусть онъ не устоитъ, не выдержитъ, растаетъ -- именно растаетъ -- передъ тепломъ родительской ласки, родительской любви, этой божественной искры человѣческаго сердца!" твердитъ про себя старикашка.
И все кипитъ въ немъ самомъ теперь.
По нѣскольку разъ въ утро успѣваетъ старикъ забѣжать на кухню: нужно посмотрѣть, чтобы разиня-Павелъ не пережарилъ, не пересолилъ или не пересластилъ любимаго кушанья Васи. Каждый вечеръ, кряхтя, лазаетъ старикъ по запыленнымъ полкамъ старой библіотеки Плещеевыхъ, чтобы отыскать какую нибудь интересную книгу -- что нибудь въ родѣ романа Р. Зотова или Загоскина, съ нравоучительнымъ концомъ, по возможности, трагираздирающаго свойства; старикъ приходитъ въ истинное сокрушеніе, замѣчая, что сынъ все только улыбается, когда онъ подноситъ ему эти книги, только откладываетъ ихъ, благодаритъ, да все обѣщается прочесть, а въ сущности занимается совсѣмъ другими; Пашѣ, фавориткѣ Варвары Михайловны, онъ ужъ не выговариваетъ такъ строго и серьезно какъ прежде, за вѣтреность и легкомысліе, а нарочно завлекаетъ къ себѣ во флигель то подъ тѣмъ, то подъ другимъ предлогомъ, стараясь дать замѣтить сыну веселое личико хорошенькой вострухи; Алексѣй Осиповичъ самъ сѣдлаетъ Василію лошадей, когда тому захочется покататься, находя, что пьяницы-кучера могутъ по небрежности надѣть гнилую подпругу или худыя удила; чуть ни самъ стелетъ ему постель; даетъ умываться; самъ мѣшаетъ ложкою и студитъ ему супъ за обѣдомъ... Иногда эта заботливость, эта любовь довольно комично выходятъ: ѣстъ, напримѣръ, сынъ рыбу; отецъ почти забудетъ свою тарелку, положитъ ножъ и вилку и со страхомъ глядитъ въ ротъ сыну: "косточки, косточки выкидывай, не подавись, Вася", говоритъ старикъ двадцатипятилѣтнему здоровяку пренаивно!
И онъ счастливъ, онъ искренно благодаритъ судьбу и тотъ день считается имъ благодатнымъ, когда онъ можетъ хоть что нибудь сдѣлать пріятное ему. Кажется, онъ и дышитъ теперь этимъ!
И въ самомъ старикѣ замѣчаются большія перемѣны. Послѣ замѣчанія сына онъ рѣшительно пересталъ подходить къ ручкѣ не только Ольги, но и другихъ оврусовскихъ дамъ; помня нѣкоторыя обстоятельства первыхъ дней встрѣчи съ сыномъ и послѣдніе его намеки, старикъ прилежнѣе сталъ почитывать газеты и журналы, чтобы "хоть начитаться" того, что нужно было, и быть на чеку всѣхъ животрепещущихъ новостей тогдашняго времени; два вечера сряду ѣздилъ нарочно къ сосѣду -- посреднику Вальмеру, чтобы добиться отъ него стороною, въ разговорѣ, обстоятельнаго разъясненія значенія "какого-то Кавура, какого-то Кобдена", какого-то виднаго тогда въ нашей литературѣ лица, о которыхъ часто слышалъ вокругъ себя толки у Плещеевыхъ, но истинное значеніе которыхъ оставалось для него такой-же непонятною буквой, какъ и какая нибудь гвоздеобразная египетская письменность для насъ съ вами, читатель; вторично попросилъ у Плещеевой за Семена и горничную Феню; сталъ менѣе пугливъ и ворчливъ съ крестьянами; а розги, гостившія много лѣтъ въ сѣняхъ конторы и въ которыя съ дѣтства крѣпко вѣровалъ, приказалъ выкинуть, объявивъ во всеуслышаніе, съ нѣкоторою справедливою гордостью, что надѣется "въ наше время" обойтись и безъ этого крутого средства. "Да, да, мы ему покажемъ, что значитъ родительское сердце", твердитъ онъ, тряся сѣдою головою: "онъ не будетъ имѣть права думать, что мы, старики..." и проч.
Чего же еще недостаетъ для полноты его счастья?
Ну вотъ, онъ видитъ и въ сынѣ большія перемѣны, онъ убѣждается, что и тотъ держитъ свое слово теперь и дѣлаетъ уступки. Старикъ видитъ, что его доброту и любовь цѣнятъ, что ему платятъ или, по крайней мѣрѣ, стараются платить тѣмъ же. Сынъ сталъ теперь мягокъ, сговорчивъ, повадливъ, какъ овца. Онъ даже къ генеральшѣ сходилъ какъ-то, правда, опять всего минутъ на десять, на пятнадцать, но все-таки сходилъ. Онъ болѣе сталъ удѣлять времени на ихъ общія бесѣды съ отцомъ, сталъ словоохотливѣе, болтливѣе... И отецъ цѣнитъ и благодарно принимаетъ все это къ сердцу.
Что же ему еще?
Что?.. Но старикъ не можетъ не замѣчать, что всѣ эти уступки требуютъ со стороны Васи какого-то усилія, что тотъ старается ломать себя въ этомъ, что это не является въ немъ такъ просто, естественно, какъ то желательно было бы старику. Онъ видитъ тѣ границы, на которыхъ сынъ постоянно старается останавливаться, нейдя далѣе; а ему хотѣлось бы, чтобы этихъ границъ вовсе не существовало, чтобы уступка дѣлалась вполнѣ, чтобы Вася, его дорогой Вася, являлся ему въ дѣйствительности такимъ, какимъ онъ мечтается иногда старику.