Тѣмъ не менѣе, сынъ угадалъ.
Послѣ этого Алексѣй Осиповичъ цѣлый день былъ очень задумчивъ и грустенъ; онъ даже очень мало ѣлъ въ этотъ день за обѣдомъ, хотя и были его любимыя блюда и Павелъ, какъ нарочно, на славу изжарилъ убитую поутру Васильемъ Алексѣевичемъ утку и начинилъ ее вкуснымъ фаршемъ изъ булки, миндаля и яблоковъ. Всѣ попытки сына развеселить старика, разсѣять, заставить забыть рѣзкость и жесткость уколовъ ихъ перваго объясненія,-- остались безуспѣшными. Ничто не могло тутъ помочь. Старикъ старался скрыть свой разсерженный видъ, свое смущеніе, пытался быть разговорчивымъ, силился даже шутить; но изнанка виднѣлась, бѣлыя нитки сквозили, и все какъ-то выходило неловкимъ, натянутымъ, вынужденнымъ... Даже нѣжность, которую хотѣлъ теперь высказать сынъ, чтобы загладить неловкость своего давишняго приступа къ объясненіямъ, недостигла своей цѣли вполнѣ,
Алексѣй Осиповичъ въ душѣ даже обрадовался, когда вечеромъ подошелъ часъ, въ который можно было идти къ генеральшѣ за приказаніями. Только за чаемъ, когда Плещеева,-- передавая ему высокую фарфоровую чашку, изъ которой онъ всегда у нихъ пилъ чай, расписанную цвѣтами и позолотой,-- сказала ему: "намъ пріятно было бы почаще видѣть вашего сына у насъ въ домѣ, мы его мало знаемъ, но онъ всѣмъ намъ очень нравится",-- только теперь лицо старика просвѣтлѣло лучомъ непритворнаго удовольствія и грусть какъ бы на минуту отлетѣла отъ него.
-- Николай Федоровичъ Маркинсонъ хвалилъ вашего сына и говорилъ намъ сегодня, что изъ него выйдетъ что-нибудь дѣльное, прибавили почти въ одинъ голосъ обѣ дочери Плещеевой, желая съ своей стороны порадовать и развеселить грустнаго весь вечеръ старика.
Теленьевъ былъ въ недоумѣніи. Онъ смотрѣлъ то на говорившихъ, то на Варвару Михайловну, не хорошо сознавая, какъ слѣдуетъ ему принимать только-что переданное. Не есть ли это съ ихъ стороны только шутка, можетъ бытъ, даже насмѣшка надъ нимъ простакомъ?.. Наконецъ, послѣ долгаго колебанія, онъ понялъ, что нужно поблагодарить дамъ, потому что все-таки онѣ желали сказать ему пріятное. Онъ опять качнулся на стулѣ впередъ, сдѣлавъ что-то въ родѣ поклона.
-- Вы, кажется, не рады? вамъ, кажется, этого еще мало, избалованный отецъ? весело сказала Варвара Михайловна и шутливо трепнула порукѣ смущеннаго старика.-- И замѣтьте, Алексѣй Осиповичъ, докторъ очень умный человѣкъ, этого никто отъ него не отниметъ. Какой вы счастливый отецъ! съ завистливымъ вздохомъ прибавила она.-- Это я вамъ искренно говорю.
У Алексѣя Осиповича отлегло отъ сердца. Онъ убѣдился, что надъ нимъ не смѣются. У него опять чуть-было не сдѣлались глаза влажными отъ слезъ -- онъ ужасно сталъ нервенъ и плаксивъ за эти сутки, но теперь это были бы уже слезы счастья и благодарности. Зачѣмъ теперь не было тутъ Васи вблизи, чтобы обнять, облобызать, опять расцѣловать тысячу разъ отъ всей полноты -- теперь съ избыткомъ счастливаго сердца.
"Нѣтъ, нѣтъ, у него хорошее сердце, думается старику,-- все это пустяки -- эти недоразумѣнія, эти мелочи -- я не хочу ихъ знать. То, что онъ говорилъ мнѣ сегодня въ саду -- неспроста и не могло вылиться изъ дурного сердца, изъ нечистаго побужденія... Покажемъ и мы ему, волнуется онъ мысленно:-- покажемъ, въ свою очередь, на что способно родительское сердце подъ вліяніемъ любви къ дѣтямъ: пусть онъ не устоитъ, не выдержитъ, растаетъ передъ тепломъ этой божественной искры человѣческаго сердца!"
И тяжелое воспоминаніе утрешней сцены у окна забыто на всегда, и старикъ смотритъ въ будущее опять бодро и увѣренно. Онъ чувствуетъ себя богатыремъ, для котораго нѣтъ невозможнаго! Прежняя задумчивость, сомнѣнья, колебанья -- бѣгутъ опять отъ его сердца. Человѣкъ опять воскресаетъ.