Онъ повернулъ голову отъ стѣны и, закрываясь рукою отъ свѣта, удивленно посмотрѣлъ черезъ плечо на безцеремоннаго посѣтителя. Онъ вытаращилъ глаза.
Надъ нимъ стоялъ, наклонившись, Маркинсонъ съ своимъ остренькимъ, птичьимъ носикомъ, угреватымъ, нечистымъ лицомъ и красивыми, нѣсколько еврейскими, съ темною поволокою, выразительными глазенками. Глазенки эти насмѣшливо глядѣли на Сергѣя Ивановича. Видѣлъ Тавровъ и этотъ знакомый ему лохматый сѣренькій пиджакъ, сшитый безъ всякихъ претензій на щегольство, и эти воротнички толстой, видимо домашней работы и еще вдобавокъ помятой рубашки, отложенные небрежно внизъ на широкій галстухъ. Форменная фуражка шаловливо сдвинута на затылокъ; а вся поза, въ которой онъ стоялъ надъ просыпавшимся хозяиномъ -- подбоченившись и насмѣшливо глядя на лѣнтяя -- доказывала, что онъ не намѣренъ былъ и здѣсь стѣсняться...
-- Николка! проговорилъ Тавровъ, не то радостнымъ, не то удивленнымъ голосомъ, но ужь во всякомъ случаѣ фамильярно, какъ позволяется говорить только съ очень близкими знакомыми:-- откуда тебя чортъ принесъ?
-- Изъ Петровскаго, братъ, изъ Петровскаго, только что вырвался...
-- Куда же это?
Маркинсонъ засмѣялся.
-- Пока къ тебѣ... Имѣю, братъ, порученіе освидѣтельствовать тебя, и отправить въ сумасшедшій домъ за послѣднюю твою брошюрку.
Тавровъ не разсердился.
-- Ты всегда съ глупостями, сказалъ только онъ: -- нѣтъ, въ самомъ дѣлѣ?
Маркинсонъ разсказалъ, какъ онъ всѣ эти дни возился въ Петровскомъ, и что теперь ѣдетъ назадъ въ городъ, да вотъ у него тарантасъ поломался. Тавровъ предложилъ-было ему своихъ лошадей, но Маркинсонъ отказался: они хоть и были хороши между собою, но онъ обязываться вообще ни передъ кѣмъ не любилъ.