Гость сдѣлалъ какой-то нетерпѣливый жестъ у письменнаго стола, около котораго раскуривалъ теперь потухшую сигару.
-- Никогда! И онъ съ досады даже швырнулъ объ землю спичку и зашагалъ по кабинету.-- По моему, только пассивно дѣйствовать -- это ужь потакать имъ, это развивать въ нихъ увѣренность въ безнаказанности для нихъ всѣхъ этихъ штукъ. Это ужь преступно! сказалъ онъ горячо.
-- Ну, пошелъ свое, шутливо произнесъ Тавровъ: -- чудакъ, да что ты, Ерусланъ Лазаревичъ, что-ди, что будешь одинъ биться? Вѣдь ты видишь, что они всѣ твои донесенія кладутъ подъ сукно?
-- А я все-таки буду долбить свое при каждой ревизіи. Тавровъ еще громче разсмѣялся.
-- Не поможетъ.
-- Не поможетъ?-- въ "Колоколѣ" хвачу. Такъ-таки полныя фамиліи выставлю, и свою выставлю, ей-Богу. Прочтутъ -- прикажутъ произвести новое слѣдствіе.
-- Достанется, если напечатаешь въ "Колоколѣ", резонно доказывалъ хозяинъ.
-- Пусть, пусть...
И онъ весь теперь кипѣлъ увѣренностью, отвагой и готовностью бороться и бороться...
Тавровъ никогда и ни въ чемъ не сходился съ докторомъ, да и не могъ по своимъ понятіямъ раздѣлять его взглядовъ. Это понятно. Но все-таки онъ былъ на столько благороденъ, по крайней-мѣрѣ въ этомъ случаѣ, что не рѣшился закрыть глаза на очевидность. Онъ не могъ не сознавать въ душѣ всей прелести этого жара въ тридцатилѣтнемъ человѣкѣ. Въ самомъ дѣлѣ, сохранить до тридцати лѣтъ юношескій пылъ, вѣру въ силу настойчивости и въ торжество правды -- это по истинѣ достойно уваженія! И еще у насъ, посреди нашего общества, которое ежедневно приноситъ вамъ однѣ холодныя насмѣшки надъ безсиліемъ единичныхъ попытокъ, клевету и какую-то до горечи обидную, циническую похвальбу -- собственною немощностью, убожествомъ и неисправимостью своихъ пороковъ.