-- Горячая у тебя голова, Николай, вздохнувъ, сказалъ онъ: -- и золотое сердце; вѣчно ты кипятишься, вѣчно борешься, а все- таки ты ничего не сдѣлаешь и пропадешь: опять упрутъ куда- нибудь. Жаль мнѣ тебя!
-- Пусть, пусть, горячился маленькій Маркинсонъ (докторъ ростомъ, въ самомъ дѣлѣ, былъ крошечный человѣчекъ).-- А я все-таки свое. Инспекторъ врачебной управы въ Тинбирскѣ полетѣлъ изъ-за меня -- и этимъ будетъ то же, грозилъ онъ, живо бѣгая по комнатѣ своими суетливыми, сердитыми шажками:-- городоваго врача въ Вороновѣ, продолжалъ пересчитывать онъ:-- упекъ же я подъ судъ за штуки съ арестантами -- зарѣзался изъ-за меня...
Тавровъ поморщился и остановилъ его рукою.
-- Ты какъ будто этимъ гордишься? съ упрекомъ замѣтилъ онъ.
-- Почти...
И гость объяснилъ, что вырвать дурную траву изъ поля, по его мнѣнію -- заслуга.
-- Да, согласился Тавровъ: -- но такими средствами... довести человѣка до того...
Тотъ комически пожалъ плечами и сталъ объяснять, что это борьба, что на войнѣ всѣ средства позволительны, что нечего сантиментальничать, и что противники употребляютъ гораздо неблаговиднѣйшія средства...
-- А ты не слѣдуй имъ.
-- Ну, нѣтъ, атанде! Я не такъ глупъ, захохоталъ противникъ: -- съ честнымъ бойцомъ я всегда честно борюсь, а съ мерзавцемъ и самъ ножку подставлю. А то онъ навѣрное побѣдитъ.