-- Возьмите тамъ, Власьевна, на столѣ, гривенникъ ему на пряники, великодушно пожертвовалъ баринъ: -- ты не думай, объяснилъ онъ гостю, какъ-бы оправдываясь, когда догналъ его уже въ коридорѣ: -- я пальцемъ никогда не трону ихъ. Но этого отчего же не позволить себѣ иногда? Вѣдь въ сущности... всѣ они въ самомъ дѣлѣ... скоты, согласись съ этимъ.
Маркинсонъ спокойно улыбнулся.
-- Будетъ въ "Искрѣ", предупреждаю...
Тавровъ опомнился, сообразилъ, съ кѣмъ имѣетъ дѣло, и струсилъ.
-- Испугалъ, сказалъ онъ, однакожь, и презрительно улыбнулся, чтобы не уронить своего достоинства. А на сердцѣ кошки скребли! Припомнимъ, что это было время, когда "Искра" наводила трепетъ въ провинціи на тѣхъ, кто опасался, какимъ-либо образомъ, попасть подъ ея, тогда еще нелишенный мѣткости карандашъ.
Они вошли въ коридоръ, а оттуда въ комнату молодого Таврова.
II.
Виктора Сергѣича они застали уже давно вставшимъ. Онъ очень любезно ихъ встрѣтилъ... Онъ былъ одѣтъ теперь по утреннему. Сѣренькое военное пальтецо, сшитое какимъ-то кургузымъ пиджакомъ безъ сборокъ сзади, обтягивало тонкую выгнутую его поясницу. Это выказывало еще болѣе стройность Виктора Сергѣича.
Онъ былъ занятъ. Передъ нимъ лежала новая его статья, обѣщанная военной газетѣ. Въ сторонѣ у окна стоялъ длинный столъ, на которомъ были раскинуты карты и громадный нѣмецкій атласъ, развернутый на картѣ Франціи. Поверхъ всего лежалъ дневникъ Ольги, все еще весь непрочитанный Тавровымъ... Карты и атласъ были утыканы булавками съ красивенькими цвѣтными головками изъ стекла (извѣстно, что такими же шпильками и Наполеонъ всегда обозначалъ движеніе своихъ и непріятельскихъ корпусовъ на картахъ).
Старые знакомцы размѣнялись рукопожатіемъ... Маркинсонъ и тутъ сошкольничалъ и раскланялся съ Викторомъ, какъ-то манерно выкрутивъ локти, какъ-бы пародируя кого-то... Викторъ видѣлъ, сколько презрѣнія было всегда въ этихъ шуткахъ...