-- Да, сказалъ въ раздумьи Тавровъ, поворачиваясь, чтобы идти домой: -- я иногда схожусь въ нѣкоторыхъ взглядахъ съ крайними. Не бѣдности, не бѣдности народа мы хотимъ... И мои идеалъ, чтобы мужикъ былъ сытъ, хорошо одѣтъ, хорошую избу имѣлъ, тогда онъ и оброкъ исправно можетъ платить...
-- Это, я думаю, для тебя главное, засмѣялся докторъ...
-- Ты всегда съ глупостями, оаять слегка упрекнулъ Сергѣй Иванычъ и продолжалъ: -- это правда, чѣмъ бѣднѣе человѣкъ, тѣмъ онъ испорченнѣе, тѣмъ онъ жестче, безсострадательнѣе... Замѣтилъ, съ какимъ злорадствомъ отвѣтилъ намъ этотъ мужикъ, что они теперь царевы?... И воровать онъ скорѣе пойдетъ, чѣмъ богатый мужикъ... Тотъ же Ѳомичевъ, ихъ баринъ, еслибы ты видѣлъ, немногимъ отличается отъ этого мужика по развитію, а глупостью можетъ даже и перещеголяетъ его, а потому только, что обезпеченъ, что у него есть хоть что нибудь, хоть какіе нибудь двадцать оброчныхъ душъ -- онъ не пойдетъ, небось, красть...
-- О, ву заве резонъ -- сказалъ Соломонъ, сошкольничалъ опять Маркинсонъ, трепнувъ его по плечу: -- не разсчетъ, двадцать дураковъ всегда прокормятъ однаго дурака, вѣрно.
Но Тавровъ не слушалъ его и продолжалъ свое:
-- Для всякаго благоустроеннаго гражданскаго общества нѣтъ опаснѣе враговъ, какъ его собственные бѣдные классы, особенно пролетаріатъ... Вотъ какой нибудь такой Оглобинъ... Это... это...
-- Какой Оглобинъ, сынъ Марьи Кириловны? спросилъ удивленно Маркинсонъ: -- что онъ тебя въ пятку укусилъ?
Тавровъ разсказалъ.
-- О, нѣтъ для меня антипатичнѣе... этой бездомной, голоштанной мелкоты... Вотъ гдѣ наша ахилова пята, говорилъ онъ нѣсколько торжественно, когда уже входили на крыльцо: -- я даже думаю развить это въ новой брошюрѣ, предупредилъ онъ:-- тутъ наша язва, угрожающая обратиться со временемъ въ гангрену.
Маркинсонъ сейчасъ же пародировалъ его тонъ и поднялъ на смѣхъ.