-- О, Назарея, Назарея. Можетъ ли что доброе придти отъ Назареи? произнесъ онъ тѣмъ же тономъ, воздѣвая руки къ небу:-- такъ, Сергѣй Иванычъ?... А отъ Назареи-то и пришло спасеніе. Истинно, истинно говорю тебѣ, старая, братъ, эта пѣсня... Отъ Назареи-то намъ и ждать избавленія...
Тавровъ остановился.
-- То-есть, ты оправдываешь, значитъ, подобныхъ Оглобину?...
-- Больше даже.
-- Не понимаю...
И онъ пожалъ красиво плечами.
Остальное время, до обѣда, Маркинсонъ не потерялъ тамъ напрасно... Онъ попросилъ Таврова послать въ двѣ сосѣднія волости за окружными фельдшерами и, не дождавшись, самъ отправился въ ближайшую пѣшкомъ... Тамъ онъ зашелъ и осмотрѣлъ нѣсколькихъ больныхъ старухъ и стариковъ, тресшихся по избамъ въ лихорадкѣ. Прописалъ кое-что, посовѣтовалъ что дѣлать, потомъ въ правленіи съ фельдшеромъ и писаремъ, а потомъ у попа по метрикамъ, долго повѣрялъ какіе-то списки браковъ и числа родившихся и умершихъ дѣтей и давалъ наставленія фельдшеру, какъ ихъ вести на будущее время. (Ему нужно было это, чтобы дополнить еще кое-какими данными записку, о которой онъ сейчасъ говорилъ Таврову и которую хотѣлъ теперь печатать въ медицинской газетѣ. Съ нея-то копію намѣревался онъ формальнымъ образомъ подать губернатору въ бытность въ Сейминскѣ)... Обратно вернулся онъ уже къ обѣду, на возу, съ какимъ-то попутнымъ мужикомъ, возившимъ навозъ на поле, такъ что Тавровъ, завидѣвъ его изъ окна, ужасно расхохотался, обозвалъ сумасшедшимъ и даже кликнулъ поскорѣе Виктора, чтобы и ему показать; а мужикъ очень удивился и растерялся, когда увидѣлъ, что Маркинсонъ, вставая, даетъ ему гривенникъ и особенно, что онъ говоритъ съ предводителемъ, какъ съ равнымъ: Маркинсонъ выдавалъ ему себя всю дорогу въ шутку за лакея тавровскаго, недавно взятаго изъ "губерніи"...
Послѣ обѣда онъ занялся съ другимъ фельдшеромъ уже на дому, а услыхавъ отъ него, что какая-то баба вылечила четырехъ человѣкъ больныхъ какими-то сыпями и "сухотою", зарывая ихъ въ теплую погоду въ грязь болотистой рѣченки Прорвы, приказалъ фельдшеру доставить ему къ отъѣзду этой грязи двѣ-три банки, а къ слѣдующему его пріѣзду представить и самую эту бабу, а грязь взялъ въ городъ для химическихъ изслѣдованій ея состава.
Совсѣмъ уже вечеромъ, когда Викторъ Сергѣичъ уѣхалъ къ Плещеевымъ, Маркинсонъ отправился пѣшкомъ въ Волковскіе Выселки посмотрѣть, какъ идетъ работа около тарантаса...
Вечерѣло... Сверху уже спускался сѣрымъ покровомъ сумракъ... Солнце уже стояло у горизонта, всего казалось пальца на два. Отъ обширнаго лѣса, облегавшаго дорогу, по которой онъ шелъ, уже повѣяло вечернею прохладой, такъ пріятно дѣйствующею на человѣка послѣ дневнаго зноя. Въ самой деревнѣ все было оживлено вечернею суетливостью. Даже животныя встрепенулись... Собаки попрятали свои высунутые цѣлый день языки и начинали вылѣзать изъ-подъ хлѣвовъ и сараевъ; къ колодцу со всѣхъ сторонъ направлялись теперь флегматическія коровы и вѣчно суетливыя овцы; журавль у колодца, гдѣ поили скотъ, то кланялся, то поднимался, немилосердно скрипя; нѣсколько телегъ, нагруженныхъ бабами и бѣлокурыми ребятишками, возвращаясь съ поля, ухарски скакали по деревнѣ, возбуждая общую радость и взрослой и дѣтской компаніи; у постоялаго толпился народъ и виднѣлась карета...