"Вы спрашиваете, какъ нашелъ отца.
"Сказать многаго еще не могу: всего часа два какъ знаю. Постарѣлъ. Впрочемъ, еще бодръ... Кажется, здѣшнюю генеральшу, нашу помѣщицу, сильно побаивается, да въ протекцію, старикашка, еще крѣпко вѣритъ... Кажется, очень добръ!
"Избалуютъ меня здѣсь, дядюшка, чувствую. Вотъ, я васъ сколько лѣтъ зналъ, а вы ни разу меня не поцаловали, а тутъ, въ три часа, безешекъ десять схватилъ. Да, другъ мой, шутки въ сторону, что ни говори, а должно быть велико ихъ чувство, сильна ихъ любовь къ намъ! Понятно, мы часть ихъ самихъ. Какъ не любить самого себя? Да и то: для подобныхъ стариковъ, итогъ жизни которыхъ почти подведенъ, собственное дитя -- это собственная будущность. Какъ не любить, опять-таки, себя? И тепло бываетъ около ихъ сердца, нужно сознаться... Все это такъ сердечно дѣлается, всякій поцалуй такъ искрененъ, что ужь одна эта мысль, вы замѣчаете, обезоруживаетъ, рѣшительно обезоруживаетъ васъ... Сладко думать, что о двуличіи не можетъ быть тутъ и рѣчи. Какіе большіе, повидимому, задатки для счастья обѣихъ сторонъ... Что, если тутъ еще явится и уваженіе? вѣдь эта гармонія можетъ свести съ ума, можетъ сама по себѣ уже составить порядочную дозу счастья обоимъ намъ... Только, знаете, я долженъ признаться, я замѣтилъ... Но нѣтъ, не будемъ пока этого говорить... Я не хочу пока этого произносить -- страшно... Ахъ, зачѣмъ эти грѣшныя, лукавыя сомнѣнья, зачѣмъ эти мелкія иглы и еще на первыхъ же шагахъ, въ первыя минуты знакомства, когда такъ искренно (клянусь моею честью!) такъ широко хочется любить, уважать, вѣрить!... И притомъ, подумайте, двуличничать -- это такъ противно... гадко. Вѣдь какое непріятное, неловкое положеніе можетъ выйдти... Но отгонимъ отъ себя пока эти черныя, недостойныя думы...
"Однако, я зафилософствовался! Прощайте. Сильно съ дороги спать хочется. Пишите сюда ко мнѣ... Буду отвѣчать.
"В. Теленьевъ.
"P. S. Буду жить, вѣрно, отдѣльно: нужно будетъ заниматься. Къ тому же, ваша Клара Августовна, кажется, не оставляетъ прежнихъ намѣреній разыграть въ отношеніи меня исторію коварной жены злополучнаго Пентефрія. Кланяйтесь ей и объявите, что der starke Russe по прежнему холоденъ какъ вашъ невскій гранитъ и цѣломудренъ, какъ библейскій Іосифъ. Прощайте, дорогой другъ".
Запечатавъ письмо, Василій Алексѣевичъ проворно раздѣлся и легъ въ постель... Свѣчка погашена... Онъ уже спитъ...
А отецъ въ то же время, въ своей комнатѣ, все еще молится передъ образомъ на колѣняхъ... И благодаритъ старикъ небо за то, что ему на старости лѣтъ еще разъ привелось увидѣть сына, и увидѣть уже человѣкомъ, на хорошей дорогѣ, всѣми любимаго, всѣми безусловно хвалимаго... Горячо онъ молится... Рѣдко неслась къ небу молитва искреннѣе этой... Онъ молится... а тоже... какое-то грѣшное, лукавое сомнѣнье вередитъ, какъ змѣй, самое дно и его помысловъ. Онъ тоже хочетъ отогнать отъ себя "это навожденіе лукаваго" и не можетъ, чувствуетъ, что не можетъ...
И онъ старается еще чаще креститься и чаще дѣлать поклоны...
Что же такое тревожитъ старика? Что волнуетъ сына? Что такое онъ замѣтилъ и не договорилъ, вѣрнѣе, пугался договорить?