-- Послать сейчасъ ко мнѣ Семена Трофимова, сухо сказалъ Теленьевъ дворецкому: -- я буду у себя во флигелѣ.

Теленьевъ вышелъ и медленными шагами, понуривъ голову отъ непріятной мысли, тяготившей его, направился по доскамъ ко флигелю.

Сильная досада кипѣла въ его груди. Онъ никакъ не могъ забыть того тона, какимъ дѣлалъ разспросы Тавровъ насчетъ сына, и мину, какую тотъ скорчилъ, услыхавъ, гдѣ служитъ его Васинька. Самолюбіе его было сильно уколото. Ничего у него не находилось для оправданія сына. Онъ даже забылъ тѣ несомнѣнныя достоинства сына, которыми, при другихъ обстоятельствахъ, онъ не преминулъ бы утѣшить себя. Теперь онъ во всемъ обвинялъ его. "Вотъ, думалъ онъ, еслибы онъ слушался меня больше, еслибы учился, какъ я требовалъ, мнѣ не пришлось бы на старости краснѣть предъ этимъ господиномъ. Положимъ, что Тавровъ въ этомъ случаѣ велъ себя какъ пустой фатъ, положимъ, что болѣе порядочный человѣкъ не поступилъ бы такъ неделикатно, въ такомъ щекотливомъ для другого вопросѣ. Но несомнѣнно, что онъ имѣетъ нѣкоторое право такъ свысока относиться къ Васинькѣ. Вотъ они почти однихъ лѣтъ, а онъ уже штабс-капитаномъ, да того и смотри, что будетъ скоро капитаномъ. Вѣдь это арміи подполковникъ, въ какія-нибудь 25 лѣтъ. Чего же лучше? А будущее его, а будущее! восклицалъ старикъ:-- флигель-адъютантомъ, навѣрно флигель-адъютантомъ, и Варвара Михайловна говоритъ. И еще всегда служить въ Петербургѣ! Карьера его, по всей вѣроятности, самая блестящая. Вѣдь это, шутка сказать, можно при счастіи въ 40 лѣтъ быть генераломъ!... Вотъ генеральша какъ ухаживаетъ за нимъ. Это не то, что Васинька. Небось, еслибы онъ сдѣлалъ Ольгѣ Юрьевнѣ предложеніе, я думаю, генеральша радехонька была бы. А что же? Ольга Юрьевна хорошая дѣвушка, воспитанная, добрая и изъ хорошей фамиліи. Хоть кому хорошая партія: да и почти вся Оврусовка за нею... Заживутъ-себѣ въ Петербургѣ отлично!..."

Онъ вздохнулъ съ сожалѣніемъ, что не можетъ тѣмъ же утѣшиться, смотря на будущность Васиньки. Безъ этихъ внѣшнихъ аттрибутовъ, онъ не признавалъ счастья на землѣ. "А что Васинька? продолжалъ онъ думать: хотя по письмамъ и видно, что онъ добрый и умный человѣкъ, хотя всѣ видѣвшіе его не нахвалятся, говоря о его характерѣ, но все-таки, что у него впереди? Я самъ былъ армейцемъ -- знаю: вѣчное тасканье съ одного мѣста на другое, вѣчная жизнь на походѣ, неимѣнье никогда собственнаго уголка. Да и перспектива печальная: дослужиться при сѣдыхъ волосахъ до полковничьяго чина. Хорошо если еще часть дадутъ, а то, можетъ, и такъ придется служить, никогда, даже впереди, не имѣя надежды обезпечить себя на старости запасною копейкой". Онъ вздохнулъ еще тяжелѣе. "Остаться вѣкъ холостякомъ, бобылемъ. Нѣтъ, это не жизнь!"

"А что, еслибы удалось перетянуть его въ гвардію? еще немного погодя размышлялъ старикъ, осѣнясь новою мыслію: не попросить ли Варвару Михайловну? у ней тамъ въ Москвѣ есть протекція, или, можетъ, она могла бы подѣйствовать на этого Таврова. Пусть бы сказалъ, что Васинька его сродственникъ. Можетъ, и перевели бы куда-нибудь. Нужно будетъ не плевать въ этотъ колодезь -- заискивать. Пустяки, что онъ меня обидѣлъ сейчасъ. Самолюбіе отца должно смолкнуть, когда идетъ дѣло о счастьи родного сына!"

Алексѣй Оспповичъ и не замѣтилъ, какъ съ этими мыслями подошелъ къ флигелю, прошелъ сѣни, и очутился въ своей комнатѣ.

Старикъ, войдя, разсѣянно кинулъ свою фуражку на груду различныхъ счетовъ и разграфленныхъ вѣдомостей по экономіи, которыми былъ заваленъ весь письменный столъ, и выпилъ стаканъ холодной воды, чтобы окончательно утушить душевное волненіе, поднятое въ груди сценою съ Тавровымъ. Онъ закурилъ сигару, растворилъ окно, выходившее въ садъ, подсѣвъ къ нему и принялся поджидать Семена Трофимовича.

Немного погодя, въ сѣняхъ кто-то робко стукнулъ щеколдою. Теленьевъ опустилъ сигару.

-- Кто это?

-- Семенъ Трофимовъ... Изволили требовать.