Въ одинадцать часовъ управляющему пришлось хоть одному отправиться къ генеральшѣ.
Варвара Михайловна сидѣла въ своемъ маленькомъ будуарѣ, отдѣленномъ отъ спальни темно-малиновою тяжелою драпри. Направо у стѣны стоялъ краснаго дерева туалетный столикъ, на зеркалѣ котораго гнѣздилась порядочная батарея различныхъ склянокъ съ косметическими снадобьями. Налѣво виднѣлась маленькая козетка, столикъ и нѣсколько креселъ, обитыхъ такою же пунцовою матеріею, какую мы видѣли на мебели въ гостиной. Подъ былъ обитъ зеленымъ сукномъ, а въ углу стояла этажерка съ книгами и статуэтками цалующихся амуровъ. Вообще комната, видимо, претендовала на комфортъ.
Варвара Михайловна была не одна.
Противъ нея, опустившись глубоко въ кресло и кутаясь отъ раскрытаго окна клѣтчатымъ плэдомъ, сидѣла Наташа. Бѣлый чепчикъ, и выглядывавшая изъ-подъ плэда свѣженькая юбка доказывали, что это еще утрешнее дезабилье. На лицѣ оттѣнокъ тревоги. Передъ ней стоялъ на кругленькомъ столикѣ недопитый стаканъ молока.
Сама Варвара Михайловна, въ бѣломъ щегольскомъ пеньюарѣ, сидѣла теперь у окна на желѣзномъ, раскачивающемся креслѣ. Она, по обыкновенію, ковыряла крючкомъ все тотъ же нескончаемый шарфикъ и держала на колѣняхъ маленькую куколку -- дѣвочку лѣтъ трехъ, съ кроткими, задумчивыми глазами, одѣтую съ тою тщательностью, какой удостоиваются только баловни-дѣти. На ней было пышно-накрахмаленное платьице, а пунцовая ленточка подхватывала на головкѣ волосы, чтобы они не мѣшали и не падали ей на глаза. Варвара Михайловна, въ качествѣ бабушки, время отъ времени, отрывалась отъ разговора, который шелъ у ней съ дочерью, и съ особенною нѣжностью заигрывала съ молчаливымъ ребенкомъ, игравшимъ у ней на колѣняхъ колодою картъ. Страстными поцалуями осыпала она ручки и ножки хорошенькой внучки, разглядывала ихъ складъ и дѣлала кое-какія лестныя для будущности дѣвочки прорицательства.
Давно уже разговаривала Варвара Михайловна съ дочерью. Теперь ужь онѣ говорили на свободѣ и серьёзно. Ея материнское сердце было сильно встревожено всѣмъ, что передала ей дочь. Она и рада была ея пріѣзду, такъ-какъ въ ея любви къ дочери ни на минуту нельзя было сомнѣваться, она и ожидала ее по письмамъ,-- но та торопливость, съ которою та пріѣхала теперь, оставивъ въ Москвѣ мужа,-- и все, что она передавала теперь,-- все это пугало Варвару Михайловну. Какъ уже знаетъ читатель, неблагопріятность отношеній Натальи Юрьевны съ мужемъ, ея "несчастье" съ нимъ, какъ говорятъ въ свѣтѣ, были извѣстны матери, конечно, до мелочей. Но теперь, когда дочь заявляла желаніе сдѣлать рѣшительный шагъ -- это пугало робкую Варвару Михайловну... Она попыталась еще разъ убѣдить дочь не рѣшаться на что нибудь окончательное.
Наташа опять задумалась.
-- Нѣтъ, сказала она съ оттѣнкомъ грусти, но вмѣстѣ съ тѣмъ и тономъ той твердости, которая заставляетъ предполагать, что у человѣка уже составилось окончательное мнѣніе, которое онъ и рѣшилъ привести исполненіе: -- нѣтъ, ты знаешь, мама, я дѣлала всевозможныя попытки. Это была послѣдняя. Года было достаточно. Я не могу болѣе -- это выше моихъ силъ... Еще одинъ такой годъ -- и я не переживу. Довольно... Я должна поберечь себя хотя для нея... Она взглянула на дочь, взяла платокъ со стола, еще глубже опустилась въ кресло и, закрывъ лицо, тихо заплакала... Это была ужь очень тяжелая сцена для Варвары Михайловны. Она ужь болѣе не возражала. Она видѣла, что все напрасно. Къ тому же она горячо любила дочь, она наконецъ не могла не признать въ ея рѣшеніи многаго вызваннымъ необходимостью, крайностью... Осуждать было тяясело, языкъ не поворачивался, да и здоровье дочери, казалось ей, требовало осторожности.
Тяжело было сердцу Варвары Михайловны видѣть дочь -- да еще такую, какою представлялась ей всегда Наташа, почти ея гордость -- въ такомъ положеніи: почти больною, можетъ быть, въ будущемъ одинокою и беззащитною, полунесчастною, у которой все зданіе ея будущаго теперь колебалось подъ ногами. Это было сверхъ силъ слабой, но все-таки доброй матери, какова была Варвара Михайловна, и она не могла тоже не прослезиться. Съ минуту слѣдовала тяжелая для всѣхъ пауза. Обѣ плакали... Варвара Михайловна первая оправилась на столько, чтобы быть въ состояніи опять заговорить.
-- Что же теперь, Наташа? рѣшилась, не безъ робости, наконецъ, спросить добрая мать.