Нужно было повиноваться. Тавровъ сталъ военнымъ. Вскорѣ онъ женился, черезъ годъ у него родился сынъ Викторъ, уже извѣстный намъ. Тавровъ очень счастливо въ нѣсколько лѣтъ выслужился, и по смерти отца, будучи еще молодымъ уланскимъ полковникомъ гвардіи, вышелъ въ отставку, чтобы заняться хозяйствомъ... Тутъ онъ овдовѣлъ... Тамъ началось его предводительство, почти безсмѣнное въ теченіе многихъ трехлѣтій.
Тавровъ и тутъ успѣлъ выдаться и хорошо поставить себя. Образованіемъ онъ дѣйствительно былъ выше другихъ (тогда университетскихъ вообще было еще мало), уже тогда выписывалъ гибель иностранныхъ журналовъ и газетъ, много читалъ, первый завелъ у себя молотилки и хозяйственныя улучшенныя машины, въ бытность въ Петербургѣ даже записался въ члены вольноэкономическаго общества и почитывалъ тамъ публично свои рефераты о трехпольномъ хозяйствѣ, разведеніи клевера, и проч.; словомъ, всѣмъ внушилъ къ себѣ, не совсѣмъ безъ основанія, то уваженіе, основанное на страхѣ, которымъ такъ легко даритъ у насъ въ провинціи бѣдный, недальній и необразованный помѣщикъ -- богатаго, повидимому, умнаго и сколько нибудь образованнаго собрата.
Подошла крестьянская реформа. Тавровъ, по званію предводителя, попалъ въ губернскій комитетъ. Больно было его сердцу помириться съ мыслію, что нужно разстаться со всѣмъ порядкомъ, посреди котораго такъ сладко жить. Тѣмъ не менѣе нужно было покориться неизбѣжности. Онъ понялъ, что подуло новымъ духомъ, и что тотъ менѣе потеряетъ, кто подчинится общему теченію и станетъ впереди. Въ комитетѣ онъ сказалъ такую рѣчь въ оправданіе необходимости отказаться отъ личнаго выкупа, что мелкихъ помѣщиковъ даже покоробило, когда они узнали. Прослылъ онъ краснымъ.... Но при дальнѣйшихъ занятіяхъ, при обсужденіи проекта крестьянскаго надѣла, началъ онъ тормозиться. Это уже было выше его силъ. Онъ пока только слегка старался оспоривать подобное право "въ принципѣ", говоря, что право на землю неоспоримо принадлежитъ помѣщику. Не послушались. Тѣмъ не менѣе, многимъ это пришлось по вкусу. Послала его въ столичный комитетъ -- а тамъ онъ наткнулся на людей, солидарныхъ съ нимъ по этому вопросу. Въ числѣ подававшихъ въ коммисіи особое мнѣніе, въ которомъ признавалось вреднымъ для государства и несправедливымъ по самому существу дѣла надѣленіе освобождаемыхъ землею, оказался и нашъ знакомецъ Тавровъ. По случаю разногласія своего въ этомъ взглядѣ съ правительствомъ, они просили увольненія ихъ отъ занятій въ коммисіи. Предсѣдатель обмѣнялся съ ними длиннымъ письмомъ, въ которомъ вѣжливо пожалѣлъ, что лишается такихъ "опытныхъ и полезныхъ" сотрудниковъ. Тѣмъ не менѣе ихъ, это "меньшинство", сбыли, по просту говоря. Многіе смирились. Тавровъ не угомонился. Вт Берлинѣ у Бэра, въ Лейпцигѣ у Брокгауза, время отъ времени, стали появляться анонимныя брошюрки, въ родѣ: Нѣчто о крестьянскихъ надѣлахъ, Замѣчаніе на труды редакціонной коммисіи по крестьянскому вопросу, а послѣ освобожденія крестьянъ: Будущность Россіи и русское дворянство, Мелкіе или крупные собственники? и наконецъ еще недавно: О пользѣ высокаго ценза, О вредѣ демократизаціи Россіи и т. д. Молва указывала на Таврова какъ на автора ихъ. Онъ дѣйствительно переписывался и ѣздилъ въ Петербургъ навѣщать коноводовъ самой копсерватпиной помѣщичьей партіи. Его встрѣчали съ радостію, ласкали и ссужали деньгами, видя въ немъ дѣятельнаго, неистощимаго и полезнаго для своихъ цѣлей человѣка. Во всѣхъ названныхъ брошюрахъ онъ постепенно, мало-по малу, проводилъ одну и ту же мысль. Его образъ мыслей и убѣжденій начиналъ принимать строго-опредѣленный оттѣнокъ Читатель уже знаетъ, какой это именно оттѣнокъ.
И сынъ удался. Сергѣй Ивановичъ былъ человѣкъ, какъ видитъ читатель, хотя и странный, но далеко недюжинный и хорошо образованный. На воспитаніе сына онъ тратился щедро. Понимая, что новое время требовало многаго, онъ подстрекалъ сына продолжать учиться и послѣ выхода изъ той военной школы, гдѣ воспитывалъ его и гдѣ только брали деньги и плохо учили, совѣтовалъ читать, пополнить свое образованіе При твердой волѣ все устроилось какъ нельзя лучше. На второй годъ службы, онъ далъ сыну возможность приготовиться въ какую-то академію, прослушать отлично курсъ, а потомъ побывать за границей. И старанія его не пропали даромъ. Сынъ значительно развился, у него явились кое-какія наклонности, своя спеціальность, любовь, даже страсть къ ней.
Молодой Тавровъ былъ теперь бѣлокурый, тонкій, красивый молодой человѣкъ. Кроткіе, изъ-сѣра голубые глаза и взбитые вверхъ пушистые усики придавали его лицу кроткую доброту и вмѣстѣ съ тѣмъ нѣкоторую дозу легкаго военнаго шика, такъ иногда идущаго молодому красивому лицу. Онъ свободно говорилъ по нѣмецки и по французски, держался непринужденно, но всегда съ какою-то самоуважающею важностью, точно будто хотѣлъ сказать: "я себѣ знаю цѣну", точно готовился по крайней мѣрѣ въ министры. Онъ и пошутитъ иногда, и посмѣется, и вольность позволитъ себѣ сдѣлать, а во всемъ этомъ такъ и видно, что до этого онъ нисходитъ только такъ, между прочимъ, а главное, главное все-таки при немъ, все-таки у него въ головѣ.
Въ министры, правда, онъ не мѣтилъ. У него былъ свой конекъ и онъ былъ въ своемъ родѣ личность топическая.
Изъ всякой складочки его щегольскаго, всегда брунстовскаго сюртука, такъ казалось и пахло военщиной. Это уже стало его жилкою Но, не думайте, это не былъ смрадный запахъ милитаризма стараго, казеннаго, помѣшаннаго только на шагистикѣ.
Нѣтъ, это была эссенція новая, какую еще только недавно сталъ выработывать нашъ прогрессъ -- утонченная, воспитанная на строгой методичности и глубокомысліи нѣмецкихъ стратегиковъ и вылощенная кровнымъ французскимъ, зуавскимъ шокомъ. Квартира его въ полку всегда была украшена портретами разныхъ Тюреней, Вобановъ, Сципіоновъ и Наполеоновъ. Полки библіотеки ломились подъ тяжестью фоліантовъ по военной исторіи. Одинъ военный журналъ седьмой уже мѣсяцъ печаталъ его глубокомысленное изслѣдованіе по части стратегіи у древнихъ и новыхъ народовъ, въ которомъ Тавровъ цитировалъ подлинники у Гомера да, да, не улыбайтесь, читатель!-- у Гомера, Ксенофонта, Плутарха, Цезаря, Дюрера, Маккіавели, Густафа-Адольфа, Монтекукули, Тюрнень-де-Кресси, Фридриха II, Суворова, эрцгерцога Карла, Наполеона, Клаузевица, Жомини, барона Медема, Данилевскаго, Базанкура и г. Лебедева. Какова эрудиція-то? Тавровъ билъ даже, между нами говоря, на профессуру. Когда нибудь Россія, вѣроятно, будетъ ему обязана рядомъ блестящихъ лекцій, или побѣдоносною кампаніею, если только какой нибудь военный Бисмаркъ не разстроитъ на первыхъ же порахъ всѣхъ его глубокомысленныхъ соображеній какимъ нибудь невѣжливымъ и преждевременнымъ шокомъ. Гдѣ, въ какой войнѣ, какая повозка прошла, гдѣ въ горной войнѣ оселъ какой прошелъ, а особенно, гдѣ такіе два осла встрѣтились, гдѣ кто, сколько, кого уложилъ въ какой войнѣ -- все это ему доподлинно было извѣстно. И это чуть не начиная съ драки библейскихъ Каина и Авеля и до нашихъ дней. Отецъ такъ и считалъ его будущимъ начальникомъ штаба, и съ затаеннымъ восторгомъ всегда разсказывалъ всѣмъ и каждому, какъ Викторъ, въ бытность въ Парижѣ, по окончаніи академіи, хлопоталъ быть представленнымъ русскимъ военнымъ агентомъ маршалу Мак-Магону, и какъ Мак-Маконъ подалъ его сыну руку, сказавъ, что "tous les militaires sont les confrères", и пригласилъ къ обѣду, и какъ Викторъ спорилъ съ нимъ за обѣдомъ о послѣдней итальянской кампаніи, критикуя наповалъ дѣйствія Гіулая подъ Маджентой и предупреждая, что "съ нимъ этого не случилось бы". Вѣроятно, отецъ не вралъ, потому что и самъ Викторъ Сергѣевичъ любилъ иногда, разсказывая что нибудь, начинать: "когда я разъ обѣдалъ у маршала" Впослѣдствіи, въ бытность въ Брюсселѣ, онъ почелъ долгомъ засвидѣтельствовать свое глубочайшее уваженіе Шарассу, какъ автору Кампаніи 1815 года (воображаю удивленіе честнаго Шарасса), и съ сожалѣніемъ вспоминалъ, что онъ не нашелъ въ немъ, какъ ожидалъ, и тѣни этого пылу, огня, этого furie militaire, какъ въ Мак-Магонѣ. "Точно онъ и не военный" добавлялъ онъ съ сокрушеніемъ.
И любилъ же онъ свое дѣло горячо -- нужно правду сказать! Какихъ только проектовъ ни предлагалъ онъ. Совѣтовалъ пѣхоту учить въ мирное время дѣлать суворовскіе переходы по 100 верстъ въ сутки; утверждалъ, что на маневрахъ слѣдуетъ пѣхотѣ употреблять противъ кавалеріи боевые патроны, доказывая, что если и будетъ неудобство въ томъ, что окажутся убитые и искалеченные, то за то на вейнѣ-то сторицею вознаградится: наша конница не будетъ трусить огня пѣхотныхъ каре. Это уже называется дойти до зенита любви къ своему искусству! А методичность какова! Память его была напичкана преинтереснымъ матеріаломъ. Онъ зналъ исторію самаго ничтожнаго тринчика подъ сумой у солдата и могъ ежеминутно описать вамъ на память длину его, ширину и цвѣтъ сравнительно въ итальянской, испанской, бельгійской, австрійской, прусской, французской, шведской, персидской, и пожалуй, тунисской и японской арміяхъ. И все это, замѣтьте, съ любовью, съ чувствомъ, пожалуй, тоже съ пафосомъ. Презамѣчательные люди!.... Послѣ этого онъ имѣлъ полное право смотрѣть на весь остальной міръ нѣсколько свысока.
И по службѣ у него все шло хорошо. Старикъ Теленьевъ не даромъ, въ самомъ дѣлѣ, завидовалъ ему. Въ полку онъ слылъ за доку по части устава и службу тянулъ примѣрнѣйшимъ образомъ, даже шикуя педантизмомъ. Носокъ онъ вытягивалъ передъ взводомъ даже послѣ того, какъ уже всѣ оставили эту журавлиную методу маршированія; ни у кого каска не сидѣла такъ глубоко на ушахъ, какъ у него; фуражка его стояла какимъ-то уродливѣйшимъ, высокимъ разрубомъ, на манеръ стариннаго будочницкаго кивера. Извѣстно, что въ нѣкоторомъ военномъ кружку такой формы шапки считаются удивительнымъ шикомъ. Будущее свѣтилось Таирову самымъ пріятнымъ свѣтомъ. Начальники не могли нахвалиться имъ. Отецъ то и дѣло справлялся и не безъ основанія ожидалъ, что вотъ-ботъ, да отдадутъ Виктору, даже помимо старшихъ, шефскую роту, а вѣдь это -- годъ, два, да въ счастливую минуту, въ шефскій праздникъ -- и флигель-адъютантъ! "То-то будетъ молодецъ Викторъ?" думалось отцу.