-- Зачѣмъ же такъ скоро? встрепенувшись, спрашиваетъ тревожно мать.
Близость непріятности, которую хотѣлось бы отдалить, уже пугаетъ ее, а близость разлуки съ сыномъ заставляетъ иначе говорить материнское сердце.-- Можно бы завтра, черезъ недѣлю или черезъ мѣсяцъ. Тебя никто не гонитъ. Ты забудь вчерашнюю сцену... Мало ли что говорится.
-- Чего медлить? твердо замѣчаетъ сынъ: -- дѣлать, такъ дѣлать скорѣе.
Никто ничего не замѣтилъ на это, только Марья Кириловна немного погода прибавила:
-- И денегъ у тебя нѣтъ...
-- Свѣтъ не безъ добрыхъ людей, равнодушно сказалъ Миша.
Еще нѣсколько часовъ провозился въ хлопотахъ Михаилъ Александрычъ. Марья Кириловна, несмотря на болѣзнь, встала и сама въ этотъ разъ налила ему чаю, приказала поскорѣе зажарить ему что-нибудь на дорогу, и завтракъ сдѣлать пораньше, а между тѣмъ все еще уговаривала его отложить отъѣздъ, и когда уже не было никакой надежды уговорить упрямца, повела его въ спальню. Тутъ, доставъ изъ желѣзнаго сундука послѣдніе оставшіеся у нея отъ третного пенсіона 8 рублей, приложила къ нимъ еще 17 рублей, занятые именно съ этою цѣлью, черезъ работницу, у цѣловальника на поселкѣ подъ залогъ ложекъ изъ лидочкинаго приданаго и своего обручальнаго кольца, которымъ дорожила едва-ли не болѣе всего на свѣтѣ,-- стала упрашивать его взять это на дорогу. Тотъ съ упрямствомъ отказывался, а она -- опять-таки настойчиво -- уговаривала, чтобы онъ взялъ эти 25 рублей. Сынъ остался при своемъ и Марья Кириловна оставила его въ покоѣ только потому, что сговорилась съ Лидочкою и работницею подняться на хитрость.
И долго еще въ домѣ всѣ хлопотали и бѣгали, какъ сумасшедшіе, собирали и увязывали въ Мишинъ узелокъ кое-какое бѣлье, вымытыя Настасьею портянки, которыми она такъ некстати вчера хвастнула, вязанные матерью носки, спеченныя наскоро булки и зажаренную индѣйку, одну изъ тѣхъ, съ которыми еще за часъ или два бабушка воевала у окна. Марья Кириловна хлопотала больше всѣхъ, забывая собственное нездоровье и не забывая только втихомолку всплакнуть и помолиться Николаю Угоднику. Одна бабушка не принимала ни въ чемъ участья и лежала попрежнему злою и ехидною.
Къ 11-ти часамъ все было готово... Молодой Оглобинъ, одѣтый по обыкновенію въ свою красную, русскую рубашку, которую носилъ зимою и лѣтомъ, съ узелкомъ за плечами, прощался въ сѣняхъ съ матерью, все его крестившей и, въ перемежку, плававшей. Лидочка тоже стояла съ красными глазами, доказывавшими, что и она заплатила-таки дапь въ этомъ отношеніи брату. Одинъ только онъ казался не то тупо равнодушнымъ, не то задумчивымъ, и, повидимому, твердымъ въ своей рѣшимости уидти.
-- Пусть Богъ тебя проститъ, какъ я во всемъ прощаю, говорила Марья Кириловна, далуя и крестя въ послѣдній разъ сына: -- не могли вмѣстѣ ужиться, можетъ быть, будемъ счастливѣе врозь. Что жь, когда ты такой упрямый! Да благословитъ тебя Богъ!