Оглобинъ пріотворилъ дверь въ комнату, гдѣ лежала Лизавета Ивановна: -- прощайте, бабушка, ухожу совсѣмъ, не поминайте лихомъ!
Старуха только сильно треснула ногою со злости по дивану, на которомъ лежала, и отвернулась къ стѣнкѣ.
Лидочка еще разъ обняла брата на крыльцѣ, куда всѣ вышли провожать уходившаго, и даже сдѣлала усиліе произнести: -- заѣзжай, Миша, если недалеко будешь. Вѣдь мы не ссорясь разстаемся, надѣюсь.
Но Марья Кириловна не могла далѣе выдерживать и ушла съ крыльца, едва завидѣла, что на дворѣ стали собираться сосѣдніе мужики, узнавшіе, что молодой Оглобинъ уходитъ и желавшіе теперь проститься съ немъ, такъ-какъ въ самомъ дѣлѣ душевно любили его за скромный и негордый нравъ и за то, что не брезгалъ никогда водиться съ низшими себя.
-- Не доживать бы мнѣ лучше до этой минуты, чѣмъ видѣть это, сказала, снова расплакавшись, мать, когда увидѣла, что Миша, дружески обнимаясь, пожимая каждому руку и, по три раза цалуясь въ щеки, прощался съ сосѣдями.
Твердою поступью, опираясь на сучковатую дубинку и стараясь казаться спокойнымъ, хотя сердце и сильно начинало ныть -- вышелъ Оглобинъ изъ воротъ родительскаго дома, самъ нехорошо сознавая, куда идетъ, гдѣ преклонитъ сегодня къ вечеру голову, чѣмъ займется... Нѣсколько мужиковъ, ихъ же бывшихъ крѣпостныхъ, а теперь сосѣдей и земляковъ, отправились его провожать. Долго еще виднѣлась ихъ группа, мелькая вдоль опушки лѣса...
Въ томъ мѣстѣ, гдѣ дорога дѣлаетъ поворотъ въ глубь лѣса, откуда вчера Тавровъ впервые могъ увидѣть огоньки бѣднаго поселка, Оглобинъ остановился и оглянулся, чтобы въ послѣдній разъ взглянуть на то мѣсто, гдѣ родился, откуда уже во второй разъ выходилъ въ жизнь, съ пустыми карманами, искать промежь чужихъ счастья, гдѣ жили -- что ни говори -- все же дорогіе люди... Убогій домикъ ихъ ничѣмъ не отличался отъ крестьянскихъ, только что бѣлѣе смотрѣлъ: такой же крохотный, старый, мизерненькій... При солнечномъ блескѣ и красотѣ теперь всей остальной природы -- эта бѣдность еще печальнѣе казалась, а кривизна завалившейся стѣнки, облупившаяся во многихъ мѣстахъ штукатурка и разметанный заборъ -- такъ и мозолили издали глазъ. Жалость при видѣ этого убожества еще сильнѣе давнула душу Оглобина.
На крылечкѣ все еще стояла неподвижная Лидочка, а въ черной пасти раскрытаго окна, бѣлѣла фигура Марьи Кириловны, которая, замѣтивъ, что сынъ смотритъ, отошла вглубь, но потомъ сейчасъ же опять показалась. Она съ самаго ухода Миши все плакала, все не хотѣла подходить къ окну, чтобы не видѣть болѣе сына, и все-таки не могла выдержать, и все-таки поминутно подходила. Невыразимая, въ первый разъ только теперь познанная, тоска охватила Оглобина. Все одиночество, безпомощность, бѣдность ихъ, все собственное бобыльство -- вдругъ представились ему ясно, какъ день, что-то мучительное сдавило ему грудь, конвульсивно отдалось въ горлѣ, и слезы самой неподдѣльной тоски, самаго неутѣшнаго, тяжелаго какъ свинецъ, всезаглушающаго горя хлынули у него изъ глазъ. Онъ сдѣлалъ еще нѣсколько шаговъ, и не могъ идти болѣе... Онъ опустился на землю и, закрывъ лицо руками, въ первый разъ въ жизни такъ искренно, такъ пеподдѣльно заплакалъ.
-- Плачетъ, тихо сказалъ кто-то изъ провожавшихъ его крестьянъ, и всѣ посторонились съ тою деликатною честностью, какая встрѣчается только въ простомъ человѣкѣ, который инстниктомъ понимаетъ, что есть такія минуты въ жизни, когда никто не имѣетъ права мѣшать человѣку выплакать горе или лѣзть съ безтактными, пустыми, неидущими къ дѣлу и дешевыми утѣшеніями. Всѣ отошли молча въ сторону...
Черезъ минуту, Оглобинъ всталъ, вытеръ слезы, еще разъ приподнялъ въ ту сторону, почти машинально, свой картузъ, попрощался съ земляками и пошелъ лѣскомъ...