Чуденъ былъ теперь лѣсъ! Ни листокъ не шелохнется, птицы щебечутъ на тысячи ладовъ, жуки, бабочки жужжатъ и вьются въ воздухѣ, бѣлка карабкается съ вѣтки на вѣтку, ящерица юлитъ въ травѣ... А вверху чистое, безоблачное небо и солнце такъ ярко, такъ тепло свѣтитъ; въ воздухѣ такъ здорово, пріятно пахнетъ смолкою ельника, развѣсившаго свои вѣтви на дорогу, точно великаны, которые хотятъ васъ поймать руками... А Оглобинъ идетъ и идетъ. Свѣжесть лѣсная и ходьба облегчили его грудь.
Вотъ сейчасъ будетъ лѣсная прогалина: это ихъ покосъ. Тутъ долженъ быть теперь Касьянъ. Вотъ и Васька, чалый, добрый меринъ, на которомъ столько разъ Мишѣ приходилось ѣздить и въ лѣсъ по дрова, и за сѣномъ, а то и Лидочку еще такъ недавно катать, къ невыразимой радости дикой институтки, всему удивлявшейся на первыхъ порахъ и отъ всего приходившей въ восторгъ. Стоитъ лошадка, ноги спутаны: пасется... Вотъ у телеги и Касьянъ сгребаетъ сѣно... Работникъ издали узналъ его и, бросивъ работу, пошелъ на встрѣчу.
-- Идеть-таки, Михайло Александрычъ?
-- Иду... сказалъ коротко тотъ.
-- Ну, дай Богъ счастья... Спасибо за все, что мы отъ тебя видѣли. Они присѣли на травѣ.-- Куда же пойдешь? полюбопытствовалъ работникъ: -- ты пойди къ калитанскому попу, посовѣтовалъ онъ внушительно, когда Миша сказалъ, что и самъ не знаетъ: -- потому что у попа какъ не быть работѣ. Опять маменьку твою знаетъ. И деньги у него есть, стало, помочь можетъ...
-- И я думаю, сказалъ въ раздумьѣ Оглобинъ: -- у него и сынъ хорошій, пойду... Денегъ у меня ни копейки нѣтъ, вотъ бѣда, сказалъ онъ: -- у тебя нѣтъ, Касьянъ? Онъ и не зналъ, что у него за спиною въ мѣшкѣ, на самомъ верху, лежали 25 рублей, завязанные тихонько матерью.
-- Есть, зелененькая да двѣ рублевыхъ... Возьми...
-- Давай двѣ рублевыхъ. Разживусь, отдамъ.
Касьянъ живо заголилъ ногу и развязалъ кожаный черезъ.
-- Возьми зелененькую, тебѣ нужнѣе, предложилъ онъ, подавая деньги: -- ты теперь дорожный человѣкъ.