-- Будетъ, сказалъ Оглобинъ, взявъ два рубля: -- спасибо... Ну, прощай, Касьянъ. Коли найду хорошее мѣсто, пріидешь и ты, а пока поживи у нихъ: бабы, нельзя безъ мужчины, объяснилъ онъ.
Онъ также дружески, какъ и съ прочими попрощался, съ Касьяномъ, который бросился теперь обнимать его, протянулъ губы къ поцалую, и выпучилъ на него глаза съ какою-то особенно-рьяною отчаянностью: точно онъ боялся, что тотъ улетитъ. Вѣрно у него это отъ полноты чувства случилось, отъ любви къ простому, нечванливому барину, каковъ былъ Оглобинъ.
Былъ уже полдень, солнце пекло жарко, надъ самою головою, когда Оглобинъ вышелъ изъ лѣсу и пошелъ по ровной, теперь не такой сыпучей, какъ въ лѣсу, набитой дорогѣ.
Впереди... впереди и въ жизни, какъ и по дорогѣ -- ничего вѣрнаго: ни друзей, ни пристанища, ни средствъ... Вся надежда на честное сердце, да мозолистыя руки... И два рубля въ карманѣ! И такъ выходить въ жизнь! Знаменательное это было время, замѣчательныя сердца и удивительные люди!
На шестой верстѣ отъ дому, Оглобинъ пріостановился и, сбросивъ съ плечъ мѣшокъ, прилегъ, чтобы вздохнуть маленько и переодѣть носокъ, который сильно теръ ногу. Пока онъ это дѣлалъ, послышалось отчаянное брянчанье бубенчиковъ, и изъ-за бугра показалась лихая тройка, въ хомутахъ, убранныхъ бляхами и цвѣтнымъ сукномъ... Тройка неслась что есть духу, подымая цѣлое облако пыли. Въ щегольскомъ тарантасѣ, сдѣланномъ на манеръ коляски, развалясь, сидѣлъ молодой Тавровъ. Онъ весело разговаривалъ теперь съ какимъ-то господиномъ, который, взобравшись на козлы, нарядивъ въ свою фуражку съ кокардою кучера, а самъ перерядившись въ ямщичью шляпу съ лентами, управлялъ лошадьми. Лихо катила тройка. Лошади неслись какъ птицы, понимая, что ими управляла мастерская рука. Управлявшій лошадьми только свистѣлъ, да подымалъ возжи, и кнута у него не было, только рукою поваживалъ, а лошади шли, какъ на бѣгу... Что-то бойкое, шутливое свѣти, лось во всей этой фигурѣ. Тарантасъ пронесся уже мимо Оглобина сажень на двадцать, когда правившій разглядѣлъ окончательно Оглобина.
-- Стопъ! сказалъ онъ, и придержалъ почти на мѣстѣ всю тройку. Точно она у него на мундштукѣ шла: -- Оглобинъ! крикнулъ онъ: -- это вы?
Оглобинъ издали, лежа, приподнялъ фуражку.
...Приблизься,
Нашъ милый другъ!
пародировалъ шутникъ Шекспира торжественнымъ тономъ. Оглобинъ взялъ узелокъ въ руки и подошелъ.