Въ ту же минуту изъ-за стола, заваленнаго бумагами, показалась фигурка сѣденькаго бодраго старичка. Наклонивъ умильно головку слегка на бокъ, онъ торопливо шелъ гостямъ на встрѣчу, ласково улыбаясь и протягивая уже издали имъ обоимъ руки.
-- Докторъ Маркинсонъ, отрекомендовался пріѣзжій.
-- Очень радъ, очень радъ познакомиться, повторилъ ласково хозяинъ нѣсколько разъ, раскачиваясь всѣмъ туловищемъ и кланяясь Маркинсону чуть не въ поясъ, когда тотъ отрекомендовался:-- такъ много наслышанъ... Извините старика, что потревожилъ, и что такъ дурно написалъ, извинялся онъ, держа за руки доктора: -- я думаю, вы и не разобрали: я пишу, какъ курица. Старость, любезный докторъ, и семейное горе... Право, тутъ голову потеряешь!
И пока это говорилось, пока нѣсколько растерявшійся и сконфуженный Маркинсонъ расшаркивался вправо и влѣво, не зная какъ и понимать такую любезность хозяина, старикъ уже самъ поспѣшно принесъ ему стулъ съ другого конца терассы и усадилъ. И Таврову хотѣлъ-было также вамъ принести, но тотъ успѣлъ его остановить и самъ бросился за стуломъ.
-- Papa просилъ передать, дядюшка, что онъ очень сожалѣетъ, что самъ не могъ быть и сегодня, началъ приторно-вѣжливо Тавровъ.
-- Спасибо, дружище, сказалъ старичокъ, и снова добродушно пожалъ руку Таврову.
-- Что кузина? спросилъ Тавровъ. И пошли разспросы Таирова и нарочито длинные разсказы старика о томъ, каково теперь кузинѣ и какъ все это случилось. Хозяинъ замѣтилъ сконфуженность доктора и нарочно давалъ ему время оправиться.
Маркинсонъ нѣсколько ободрился, сѣлъ на стулѣ посвободнѣе и принялся разсматривать тѣмъ временемъ хозяина.
Въ лицѣ старика ничего особеннаго не было, ни особенной красоты, ни особеннаго уродства: лобъ большой, на вискахъ прикрытый остаткомъ волосъ, зачесанныхъ съ затылка, что клало на лицо какое-то внушающее, почтенное выраженіе; да въ кроткихъ, сѣрыхъ глазахъ, вооруженныхъ большими, старомодными, золотыми очками, свѣтилась правдивая, добрая душа, способная, какъ кажется, на многое хорошее, ну, да пожалуй ввалившійся подбородокъ показывалъ, что онъ ужь очень старъ. Подъ тѣмъ сѣренькимъ, люстриновымъ пиджачкомъ, въ который онъ былъ теперь одѣтъ, никто не узналъ бы, конечно, еслибы не предпредить, сановнаго туза, получающаго десятки тысячъ въ годъ одного казеннаго жалованья и богача, имѣющаго 40 тысячъ годоваго дохода съ имѣній. Только тончайшая батистовая рубашка, бархатные сапоги на ногахъ (впрочемъ, это оттого, что онъ былъ немного подагрикъ), да запахъ двадцати-пяти рублевой сигары, которую теперь онъ опять принялся курить, или вѣрнѣе сосать губами -- только это подсказывало, что передъ нами Прочти кровный баричъ. Все вокругъ него было такъ пышно, богато, изысканно и все въ немъ самомъ было -- просто, скромно, безпретендательно, для всѣхъ безобидно, ко всѣмъ одинаково привѣтливо и внимательно. Повидимому, ни о какомъ превосходствѣ тутъ не могло быть и рѣчи. Казалось, онъ о себѣ думалъ менѣе всѣхъ. Въ томъ камердинерѣ, который встрѣтилъ гостей по пріѣздѣ и котораго теперь опять позвалъ хозяинъ, чтобы приказать предупредить больную о пріѣздѣ доктора, и даже въ томъ камердинерѣ, казалось, было болѣе гордости и сознанія о важности собственной лакейской персоны, чѣмъ въ этомъ скромномъ старичкѣ, ворочавшемъ зачастую судьбою милліоновъ людей. Маркинсонъ посмотрѣлъ на диванъ. Диванъ былъ заваленъ, какъ и столъ, кипами казенныхъ бумагъ. Сбоку было отодвинуто кресло, лежало перо на одномъ дѣлѣ, которое, повидимому, передъ приходомъ разсматривалось, а на чернильницѣ виднѣлась еще чья-то недокуренная сигара. Тутъ, видно, еще кто-то занимался, да ушелъ недавно.
Маркинсонъ опять сталъ смотрѣть на графа. Онъ чувствовалъ, что у него теперь окончательно отлегло на душѣ, послѣ того, какъ онъ разглядѣлъ простоту хозяина, а то съ самаго пріѣзда онъ чувствовалъ себя какъ-то неловкимъ -- будто жгло его что- нибудь на душѣ. Ужь какъ же ему не хотѣлось сознаться, что онъ робѣлъ, и какъ онъ еще за часъ хорохорился и увѣрялъ себя, что онъ ни передъ кѣмъ никогда не сробѣетъ!